153 Acta Sanctorum, 29 аpr., III, 686–727 (две биографии: вторая – Th. Lenlinus). «Глашатай лежит, боец кулачный Христа, народов, благочестия – Здесь молчит, здесь сокрыт, здесь лежит несправедливо…» Фра Томассо, автор этих стихов, в панегирике Петру Веронскому говорил, что св. Франциск получил печать святости от Бога мертвого, а св. Петр – от Бога живого. Это вызвало полемику и раздражение между францисканцами и доминиканцами и неодобрение Николая IV.
154 В первом заседании 29 июня папа произнес речь на текст «О вы, которые преходят…». В ней он, между прочим, сравнивал свои пять скорбей с пятью ранами Иисуса Христа. Первая скорбь причинена ему бесчеловечными татарами, которые опустошают с таким зверством христианский мир; вторая – расколом, т. е. православными церквями Восточной Европы, которые давно уже горделиво отделились от груди своей матери, как бы от груди мачехи; третья – успехами новых ересей, которые запятнали много городов, особенно в Ломбардии; четвертая – Св. землей, в которой гнусные мусульмане разрушили и срыли почти все, проливая потоки христианской крови; наконец, пятая скорбь причинена владыкой мира, т. е. императором, который, вместо того чтобы быть защитником Церкви, стал домашним врагом ее, сильным противником и явным гонителем наместников Божиих. Ручьи слез текли из глаз папы, и стоны прерывали его речь. См.:
155
156 Об этом кроме Матвея Парижского свидетельствует и сам Фридрих (Huill. Breh.; VI, 705–707, 708–709) в двух своих письмах. Петр Винейский приблизился к императору с 1221 г. Его рекомендовал как способного юриста архиепископ Палермский. Он был назначен одним из судей императорского суда; скоро сделался нотарием, а потом протонотарием, что соответствовало обязанностям канцлера. Он вышел, вероятно, из народа и уже по тому одному был по сердцу Фридриху. Он подавал мысль к новым реформам, и все государственные акты времени Фридриха II отредактированы им. Он был заклятым врагом Рима, и потому неестественно, чтобы он вступил в секретную переписку с папою и подкупил доктора отравить императора. Жестокость в деле Петра дурно рекомендует Фридриха. Не разобрав дела, он велел пытать его и, ослепив, возил за собою по итальянским городам – «среди оскорблений и пыток, пока над изменником не будет исполнена последняя казнь». Все три документальных сведения о дальнейшей участи Петра сходятся в том, что он окончил свои дни самоубийством.
Учреждения первой инквизиции, в сравнении с учреждениями позднейшей, известной под именем испанской, отличались умеренным характером. Самые заклятые враги католицизма, энциклопедисты XVIII века, сознавали это и находили, что испанцы далеко превзошли итальянцев в этом деле и что они радикально изменили мысль и цель системы. Если ломбардская и тулузская инквизиция домогались обращения тех, кого называли еретиками, то испанская, руководимая исключительно национальной историей, безусловно требовала их истребления.
В любом случае итальянское духовенство было изобретателем целой системы, хотя не развило ее до диких крайностей и не отрешило от почвы некоторой легальности. Если принуждать мечом к исповедованию истинной веры есть дело благочестия и великой заслуги пред Богом, если это дает венец мученичества, то насколько благочестивее, полезнее и даже труднее действовать путем постоянного надзора, искоренять в душах грешников их заблуждения, принуждать их к тому наказаниями, предупреждать строгим примером распространение страшного греха и соблазна. Если грешнику и не познавшему Бога предстоит вечное осуждение в той жизни, то не лучше ли заставить его, хотя бы строгостью и силой, покаяться или познать истинную веру? Так как общество нечестивых может увлечь других, то духовная полиция после суда отделяла осужденного от церкви, изгоняла из стада на время или навсегда. Она думала оказать тем спасительную услугу ближним и угодить Богу.
Гражданское воинство, всегда готовое на борьбу за Римскую церковь, то есть доминиканский орден, оказалось самым удобным орудием для целей инквизиции. Сам Доминик не предчувствовал, что его братство вступит на такую дорогу, и никак не полагал, что потомство легкомысленно сочтет римские курганы могильными насыпями, воздвигнутыми им над пеплом еретиков[173].
