С утра Эдвин начал необходимые приготовления. Он не ел весь вчерашний день и сегодня не позавтракал, и был зверски голоден, но так было нужно. Он взял самый маленький, тщательно помытый, котелок и подвесил его над погасшим кострищем. Потом, вынув из ножен кинжал, поднес его к губам и, прошептав ему что-то, решительно полоснул им по запястью своей левой руки, сделав глубокий порез. Фонтанчиком выплеснулась кровь и потекла в приготовленную посуду. Эдвина обступили друзья, наблюдая за тем, что он делает и Вил сказал:
— Я бы тоже хотел дать свою кровь!
Эдвин внимательно посмотрел на него, но ответить не успел потому, что со всех сторон посыпались такие же, предложения.
— Спасибо ребята и особенно девушки, но смешивать кровь нельзя. Ее должна дать либо жертва, тогда ее придется обескровить до смерти или тот, кто проводит ритуал. В этом случае можно обойтись меньшим количеством, ведь он ее отдает добровольно, — отказался Эдвин.
— Жаль! — с искренним сожалением вздохнул Вил. Принц снова пристально взглянул на него и, кивнув, согласился:
— Хорошо, но совсем чуть-чуть, чисто символически, иначе у меня ничего не получится. — И протянув зачарованный кинжал, добавил, — проколи им палец и выдави не больше трех капель.
Что Вил и сделал. А у Эдвина кровь продолжала течь. Юноша сказал несколько слов, на каком-то, никому из присутствующих неизвестном гортанном языке и кровь потекла быстрее. Время от времени он произносил, то короткие, то длинные фразы на том же языке. Еще через непродолжительное время Делия в тревоге воскликнула:
— Эдвин. Остановись, ты теряешь слишком много крови.
— Я не могу, ее на двоих набралось пока маловато.
— Уже полкотелка! Еще немного и ты умрешь от ее потери! Как ты на ногах-то стоишь, просто удивительно! Ты и так ранен, и раны вчера сильно кровоточили.
— Вот именно — вчера, а сегодня с ними все в порядке. Но, я скоро закончу, еще капельку и все, — заверил знахарку юноша.
Он стоял, пошатываясь от слабости, но продолжал держать руку над котелком. Наконец он протянул ее Делии, и она перевязала рану приготовленным заранее бинтом. К сожалению, Эдвин сам у себя не мог даже кровь остановить. У него сильно закружилась голова, и он резко покачнулся, но устоял. Ноги его подкашивались от слабости и головокружения, но стоящие рядом Вил и Лоран поддержали его.
— Теперь понятно для чего в таких ритуалах использовались жертвы, — покачав головой, сказал Нэт.
— Приведите, пожалуйста, Диану и Эвена, — попросил Эдвин, и пока кто-то из ребят пошел за умертвиями, которые оставались в стороне, юноша, вытащив меч, начертил им на земле сначала окружность, а потом вокруг нее пентаграмму. После этого он сказал:
— Сейчас я начну чаровать, и мне нельзя будет отвлекаться и останавливаться, поэтому не задавайте мне, пожалуйста, пока никаких вопросов.
Все собравшиеся пообещали юноше вообще все время молчать и честно сдержали свое слово. По просьбе Эдвина Диана встала в центр пентаграммы, потянув за собой ничего не понимающего, но послушного брата. Принц стал читать заклинание, переходя с гортанного, уже слышанного всеми, языка на очень мелодичный, даже напевный. Одновременно с этим он взял котелок и начал выплескивать из него понемногу крови в промежутки между пентаграммой и кругом. Затем он зажег на внешних углах пентаграммы маленькие магические костерки и, протянув котелок Диане, велел ей сделать несколько глотков, а потом проследить за тем, чтобы выпил всю кровь до конца Эвен. И пока брат, и сестра пили, Эдвин продолжал читать заклинания, а потом вдруг со стоном согнулся, обвиснув на руках у друзей, и его обильно вырвало желчью с остатками пищи.
После этого стало происходить следующее: Диана и Эвен начали медленно, но явственно, прямо на газах у зрителей, меняться. Особенно эти изменения были заметны у мужчины, который был все так же обнажен. У него сначала, постепенно, исчезла одутловатость, затем пропали багровые пузыри, а серовато-зеленоватая кожа зомби превратилась в нормальную кожу здорового человека.
Еще раньше живой стала его сестра, которая с трепетом и волнением следила за тем, как оживает ее брат. Теперь она отличалась от других людей не более, чем все люди отличаются друг от друга. У нее появился осмысленный взгляд, утративший былую неподвижность. Вместо каких-то тусклых, неопределенного цвета буркал, на ее ещё более похорошевшем, покрытым очень шедшим ей, румянцем, лице, зажглись большие глаза, редкого серо-зелёного цвета. И видно было, что к ней вернулись все ее чувства и ощущения и так полно, что теперь она, как будто не в силах была пока совладать с ними, и они попеременно отражались на ее юном личике — изумление, волнение, трепет, радость, снова изумление, и наконец, счастье.
