Был глубокий вечер, и мы шли сначала по плотине, а потом повернули направо, в лес, и пошли вдоль пруда мимо заколоченного грота. Я помню, что у нас с ней был какой-то ужасно несерьезный спор, потому что нам было просто не о чем говорить. От грота мы повернули налево, в глубь леса, и вскоре пришли на небольшую горку, на которой стоял широкий, как обеденный стол, пень.
Мы сели. Я не знал, куда деть руки. В конце концов, я не выдержал и встал и начал ходить вокруг нее. А наш глупый спор все продолжался, потому что нам было по-прежнему совсем не о чем говорить. Потом она тоже встала. Обняла меня и предложила вернуться. По дороге обратно мы были так увлечены друг другом, что не заметили даже "летающую тарелку".
Клянусь, нас никто не видел, быть может, Святая Мария каким-то образом согласовала этот вопрос с Николаем Чудотворцем?".
Закончив писать, Наш Герой почувствовал, будто он прикоснулся к оголенному проводу. Надо было срочно бежать на станцию, чтобы звонить Нестерову и сообщить ему номер телефона, который стал вчера ему известен. Он так и сделал, причем, будучи писателем детективным, позвонил не самому Нестерову, а его супруге, Анне Михайловне, вкратце обрисовал подобие вчерашней сцены у дерева, умолчав, конечно, о некотором ее продолжении, и после этого, выйдя из телефонной будки. Он строевым шагом бывшего офицера отправился в Дом творчества, прихватив по дороге у бабок, торгующих на кладбище цветами, все, что они в этот день натащили туда.
С охапкой цветов было идти трудно, но Нашего Героя почему-то грела фраза: "Своя ноша не тянет", и, преодолевая подъемы и спуски, он прибыл через пятнадцать минут в Дом творчества, где его ждало первое разочарование.
Его восхитительная вчерашняя возлюбленная пребывала на назначенной скамье не одна, а в обществе возмутительного философа и культуролога Георгия Гачева. Впрочем, давнего знакомого Нашего Героя. Философ нежно гладил ручку чужой возлюбленной и не смотрел по сторонам, поэтому и не увидел Отелло, подошедшего со снопом цветов и бросившего весь сноп к ногам вчерашнего счастья.
Итальянка вытянула свои восхитительные ножки, и Нашему Герою представился случай лицезреть и щиколотки и пальчики, которые совершенно не скрывали изумительные итальянские босоножки.
- Здравствуйте, - холодно сказал соперник, вставая, и по тону его можно было совершенно отчетливо просчитать, что итальянский язык, который он еще пять минут назад клялся своей собеседнице выучить, несомненно лишь для того, чтобы читать в подлиннике Данте, он теперь учить не будет вовсе...
После бесконечных прогулок по Переделкину, после ресторана "Сетунь" и мазохистского визита в местный универмаг, Наш Герой и итальянка посетили, как водится, грустную лачужку литературного отшельника, где упорно не шла любовная повесть...
Вернулись они в Дом творчества, когда там уже все было тихо и пустынно, и договорились встретиться послезавтра, поскольку завтра итальянка должна была читать лекцию в Институте мировой литературы, а у Нашего Героя были завтра проблемы иного свойства, в которые он вовсе не намеревался посвящать никого, разве что только пишущую машинку, где давно уже было пора сменить ленту.
Наш Герой плохо спал и вторую ночь. Ему снилась Италия. Он поймал себя на мысли, что бредит такими именами, как Растрелли, Росси и Кваренги, и хотя это больше относилось к Санкт-Петербургу, но приближало его к стране, к которой он вчера прикасался весь день до позднего вечера.
Утро застало Нашего Героя в соплях. Он, наконец простудился, и поэтому у него вместо одного появилось сегодня и второе дело: вылечить простуду. Как он провел время до часу дня, одному ему только ведомо. Быть может, слонялся по комнате, время от времени нажимал клавишу пишущей машинки, но и это была, скорее всего, клавиша пробела. Думал ли он о своем увлечении? Одному Богу известно. Но только в час дня, уже одетый самым хипповым образом, как и просил его Нестеров, он, небритый, не рискуя выйти пока в таком виде даже на сельскую улицу, присел с какой-то книжкой, в которой хорошо знающие его люди легко бы узнали "Детей капитана Гранта".
В час дня за шумом машины тотчас же раздался стук в окно, и какой-то малоприятный тип с лоснящимся носом и бежевыми "жигулями" передал ему записку, в которой было написано всего три слова. Но из этих слов бывший милиционер сразу выудил то, что Нестеров благодарен ему за сообщенный через супругу номер телефона и что сегодняшняя операция не отменяется. Первое можно было с легкостью отбросить, а до второго было еще три часа с половиною. И тут Нашему Герою пришла в голову очень забавная мысль, которую он не стал пестовать, потому что она была еще и неприятна: наверняка люди Нестерова уже доложили ему и о позавчерашнем телефоне, и - о Господ, вот она, жизнь частного сыщика! - обо всем остальном, что сопровождало эту милую историю.
