Короче, с Митей меня познакомили сразу же, историю его рассказали, а при отъезде передали с рук на руки. Я искренне прониклась молодым Вертером, ибо Дед ко всему прочему наказал мне найти Мите жену, а Митя стал поклоняться уже мне. Оставалось только выйти за него замуж, ибо невесты не находилось, и благо, что влюбчивость простодушного великана сублимиро…, извините, превращалась в упоение работой. Сколько шедевров скопилось в закромах – не поддавалось счёту. Когда не на что было купить солярку для трактора, я предложила открыть маленький магазинчик в Центре. И пошло-поехало. Всем проверяющим объясняли, что самостоятельно пытаемся латать дыры бюджета.
Бумажно-отчётной казуистики мы уже не боялись, потому что нашлась мать-одиночка с тремя детьми, по специальности бухгалтер-экономист. Личная жизнь никак не хотела наладиться – трое детей от трёх мужчин. Родившиеся дети транзитных папаш почему-то не привязывали, диплом и ум тоже. Помогла бы пластическая хирургия, но где она и где эта мужественная женщина?
На этом печальная история заканчивается. Если вам когда-нибудь скажут – этого не может быть, не верьте. Я была свидетелем обратного: может быть то, чего никогда не может быть. Митя и Маша, Мария Васильевна, сошлись в любви и согласии, несмотря на разницу в возрасте, интеллекте, собственных габаритах – вопреки всему. Всем стало хорошо, особенно казне. Посыпались заказы на мебель. Первым заказчиком и рекламодателем стал Арсен. И именно с Митей я не сошлась во взглядах на прекрасное, получив выговор от Петра Ивановича.
Мне казались шедевром изящные табуретки и стулья а-ля ампир. А Митя, вдруг, выдал за шедевр грубую массивную тройку из бревенчатого стола, сколоченного из двух толстенных досок, и двух под стать ему сидений – почти пеньков с прибитыми к ним спинками из распиленных пополам брёвен. Весь этот шедевр был «застарен» и отполирован так, что композиция выглядела вековой, даже тысячелетней. Только потом я прониклась и затрепетала чувствами, потом, когда залётный шоумен прилип к «древности» и уволок в Москву за огромные деньги. Мало моего позора – деревянная троица уже под названием «Петров-Водкин» попала на выставку и восхитила, опрокинула искушённых дизайнеров.
После женитьбы в Мите пробудилась небывалая энергия, два месяца он проработал в леспромхозе, и к зиме построил собственный дом, давший начало улице молодожёнов. Постепенно он превратился в терем, на который приезжали любоваться со всего края. Доходы казны снизились, зато десяток выпускников рьяно принялись осваивать такое доходное плотницкое и столярное ремесло. Ошибаюсь – мастерство!
Я же, покаявшись за грехи свои на поприще ложной демократии и полной профанации в искусстве, осваивала мастерство дипломатии: бархатность грудного голоса, выразительность речей, тот арсенал, который останавливает войны, услышав который победитель платит контрибуцию, жмот открывает кошелёк. Всё во благо пославшей меня на «Кудыкину гору» родины-интерната.
Ещё с первых дней появления в интернате меня поразило отсутствие праздношатающихся детей, все чем-нибудь занимались. Распорядок дня был насыщенным и разнообразным: спортзал, музыкальный ансамбль, мастерские, кружки. Девочки учились с женой Деда, главным поваром, готовить. С ней же шить и вязать обновки для себя. Казалось бы, какая сложность в том, чтобы постирать бельё в стиральной машине? Для тех, кто с детства жил в доме и видел, как это делает мама, никакой. А для наших девочек и мальчиков, для которых чистое бельё привозили из прачечной, стирка – тоже наука. Все девочки узнали, что существует деликатная стирка, и свои праздничные наряды стирали только так.
Стенгазета выдавала творческие опусы всех желающих прославиться на поприще журналистики. Некоторые из этих опусов печатал в своей газете Гена. А по весне начиналась работа на земле, что самое удивительное, для детей такая же естественная, как и для взрослых.
– Гена, Дед волновался, справлюсь ли я с полем и огородом весной. Сказал, что уже заранее договорился с теми, кто поможет вспахать и посеять, а дети помогут. Это разве не есть эксплуатация детского труда? – задала я такой правомерный вопрос, который не решилась задать самому Деду.
