Испуганный сверканием ее больших черных глаз, Лентул убежал, но, дойдя до последней ступеньки крыльца, остановился; до его обоняния дошел манящий запах кухни. Ужин только что начался; он не успел проглотить даже страусового яйца, поданного под соусом; его, голодного, точно за вину, выгнали, приказав бежать вдогонку за ненавистным ему Фламинием, как няньку за убежавшим ребенком. Нет, нянькой Лентул не будет! пусть сердятся Семпрония, Орестилла, Цетег, кто бы ни было, хоть сам Катилина, а он барбунов, страусовых яиц, артишоков и других Прелестей отведает.
Позвенев выигранными деньгами, Лентул отправился в кухню и при помощи гонорара славно отужинал в обществе поваров. В самом приятном настроении вышел он через черное крыльцо на улицу и, напевая, поплелся на свою квартиру, забыв все на свете, кроме своего ужина.
Долго ждали его возвращения в доме Афрания, но не дождались.
Два простака недоумевали, кто одурачил третьего; их недоумению вторили все, высказывая разные предположения, но никто не угадал истины.
Пируя чуть не до рассвета в гостях, старый Афраний старался, как можно раньше, выпроводить от себя пирующих, чтоб не понести лишних расходов на вино, фрукты и освещение, тем более, что тогда уже, кроме ламп, стали входить в употребление свечи, сделанные с прибавкой ароматов, что было довольно дорого.
Гости, зная эту слабую струну своего амфитриона, не сидели долго после ужина; еще полночь не наступила, когда они стали расходиться с этой пирушки, далеко не веселой по своей натянутости, втихомолку рассуждая между собою, как потешно бывает пение старика Диона и какие штуки можно бы выкинуть над ним во время его сна в другом доме, особенно у Росции.
Все чувствовали, что чего-то недостает для общего веселья.
Семпрония была смущена и встревожена странным подложным письмом, написанным под руку Катилины с поддельной печатью, письмом, которое только глаза трех одураченных простаков могли принять за настоящее, да люди, подобные Афранию, мало имевшие дел со знаменитым злодеем, или, как влюбленная в него Орестилла, легкомысленно относившиеся к этому.
Проницательный ум красавицы почти угадал тайну; не было ничего легче для ловкого плута, как добыть письмо Катилины, адресованное Орестилле или Лентулу, потому что ни та, ни другой не имели привычки непременно запирать, сжигать полученные рукописи или изглаживать написанное на воске, не часто осматривая и замки своих ящиков, запирая их второпях мимо пробоя.
Это было причиной того, что приближенные рабы Лентула быстро богатели и откупались на волю, а Орестилла часто бывала бита своим мужем за найденные улики ее измены.
Семпронию тревожил только вопрос, кто и зачем сделал этот странный подлог, и то, почему Лентул не воротил Фламиния, не могшего еще выехать из Рима, когда она его отправила в погоню? ей запало в голову подозрение, что это штуки самого Лентула, умевшего ловко писать под чью угодно руку; но что ему понадобилось? — она узнает завтра же, но, тем не менее, не уснет всю ночь.
Ланасса была не в духе от того, что ее предполагаемый будущий жених убежал, не простившись с ней. Его ужаса пред Катилиной она не понимала по своей глупости: ее, как выражалась о ней Семпрония, нельзя было запугать ничем на свете, кроме денежного разорения.
Курий чуть не плакал о том, что его друг, Марк Афраний, внезапно уезжает. Фламиния он тоже любил, но завидовал ему, не умея попасть в милость своего quasi-диктатора; но между ним и Марком не было ничего, могшего охладить взаимную дружбу.
— Марк, — сказал он ему в сенях, — проводи меня домой; поговорим еще перед разлукой во время дороги и разопьем по кубку на прощанье у меня на квартире.
Афраний согласился и они пошли, крепко обнявшись, оба грустные и расстроенные.
Дионисия старалась идти рядом со своим милым, но ее проспавшийся дед сердито ворчал, приговаривая:
— Ты оцарапаешь себе лицо, наткнувшись на что-нибудь в темноте: иди со мною: не убегай вперед, вертушка! помни, что все твое состояние в твоей красоте; куда я тебя дену, если ты окривеешь?!
Все гости довольно долго шли одною дорогой, но мало-помалу разошлись в разные стороны.
Курий, Афраний и Фульвия остались одни.
Внезапно из-за угла одного переулка вышел высокий худощавый человек, очевидно, кого-то поджидавший, и густым басом проговорил:
— Вот неожиданность! я ждал здесь одного человека, а вижу других, встреча с которыми еще приятней для меня. Пусть он, изменник, сам будет виноват, что не пришел в назначенное время!
— Кай Цетег! — сказал Курий, нисколько не удивляясь встрече, потому что палач часто ждал так по ночам на улице какого-нибудь бандита для найма или выбранную жертву для заманиванья в ловушку.
— Я иззяб и ужасно соскучился! — жаловался убийца.
— Пойдем ко мне греться, — предложил Курий.
— К тебе очень далеко; лучше ты поди со мной в одно очень веселое место.
— Куда?
— К Демофиле или Росции: еще очень рано; они обе, конечно, не спят.
— Я очень устала, — вмешалась Фульвия.
— Прекрасную Фульвию можно отпустить домой; со мной есть носилки.
