Спасать ли Фульвию от рабства? мстить ли за нее похитителю? утопить ли свое отчаяние в кутеже? — о выборе Курий не думал. Вся жизнь для него шла как-то изо дня в день, подчиняясь сто раз в сутки чужой воле то одного, то другого человека. Он даже не рассудил и о том, не даром ли бросил десять тысяч человеку, сообщившему весть, которую он узнал бы и без него.
В лучшей гостинице Неаполя, на рассвете после дождливой, темной ночи, накануне календ февраля, сидел, греясь у очага общей залы, пожилой человек воинственного вида. Он читал афишу[36] о предстоящем блестящем представлении в цирке в день праздника Марса; это была писаная афиша, одна из тех, что тогда рассылались антрепренерами труппы по гостиницам и вывешивались на площадях.
Но мысли старика были далеко от того; что видели его глаза.
Его чело, украшенное густыми, белокурыми волосами, коротко стриженными, завитыми и слегка подкрашенными среди проседи в цвет, свойственный им прежде, — его чело было нахмурено. Жгучие черные глаза искрились из-под сдвинутых бровей. Он кутался, накинув не только на плечи, но и на голову свой военный плащ, не столько от холода, как от нервной дрожи после бессонной ночи и внутреннего волнения.
— Который час? — спросил он служителя, стоявшего в почтительной позе около него.
— Одиннадцатый по закате, почтенный претор, — ответил слуга.
— Скоро взойдет солнце, а ее еще нет, — прошептал старик сам с собой и принялся за афишу.
Несколько минут прошло.
— Слуга, никто вчера не приезжал сюда? — спросил претор.
— Я доложил тебе обо всех приезжих, почтенный претор.
— Ее нет; ее все нет. Что за таинственность?!
Отдав афишу, старик походил по обширной зале, нервно потирая руки; потом снова сел к огню и, потребовав кубок вина, стал его медленно пить.
В гостиницу торопливо вбежал молодой человек, закрыв голову капюшоном настолько, что можно было видеть только его нос и усы.
— Кто это? — спросил он слугу, указывая на старика.
— Не могу сказать твоей милости, — был ответ.
— Тайна?
— Мм… один приезжий.
— Он кого-нибудь ждет?
— Ждет.
— Он меня ждет.
И, не сказав больше ни слова, приехавший подсел к очагу, находившемуся среди комнаты, против старика.
Они переглянулись, но не узнали друг друга.
— Я зван, — сказал юноша кратко и таинственно.
— И я зван, — ответил старик таким же тоном.
— Письмом издалека?
— Да.
— Твердой рукой с неукротимой волей?
— С неукротимой волей… ты слуга этой руки?
— Самый верный.
— Что она велела тебе передать? она не будет здесь?
— Рука? — нет[36]. Рука его велела мне… [37]
—
— Да.
— Какого
— Того, кому мы оба служим. Я получил дощечки… советую тебе быть в календы февраля в Неаполе и ждать особу, присланную мной… так он писал.
— Опять он!.. юноша, я жду девушку.
— А я жду, сам не знаю кого. Извини, почтенный сенатор; я ошибся.
— Ты ждешь, сам не зная, кого?!.. что за история!
— Не понятное тебе может быть понятно мне.
— Так. Но это странная загадка.
— Мне не до загадок, почтеннейший.
— Ты тоже сенатор по одежде. Ты римлянин?
— Да. На тебе я вижу преторский плащ, но преторы Неаполя, Помпеи и Нолы мне знакомы, а твое лицо я забыл, на кого похоже.
— Люций Семпроний, претор дальней Испании, к твоим услугам.
— Семпроний!
— Что ты так вскрикнул?.. зачем ты так дико глядишь на меня? я три года не был в Риме, срок моей службы еще не кончен, но непредвиденные обстоятельства заставили меня вернуться раньше на полгода до срока.
— Семпроний!.. Семпроний!..
— Ты меня, конечно, знаешь, кто бы ты ни был, юный сенатор, но почему мое имя так взволновало тебя?
— Спаси твою дочь!
— Ты знаешь ее тайну?
— Я не знаю всех ее тайн, потому что ее душа сокровенна, как глубь морская, но… любовь ее губит… любовь к человеку, не стоящему ее… к негодяю, убийце…
— Это Фламиний.
— Да. Он перед тобой.
Юноша отбросил свой капюшон. Семпроний с недоумением взглянул на него.
— Я с ней опять повстречался в деревне, совершенно случайно, — продолжал Фламиний, — она ласкала меня, умоляя спасти от скуки в деревенской глуши; она меня увлекла… я забыл мой долг и стал ее женихом… кто же может устоять против чар взора Люциллы?!.. но я одумался… я не посмел губить существо, некогда спасенное мною; я ее покинул, пока еще было можно покинуть ее не погубивши; письмо за письмом присылала она: я не отвечал.
Спаси ее, отец, пока не поздно, спаси ее от меня, от моих друзей, они… я не могу тебе всего сказать, но…
— Ты меня просишь, как будто тебе она дороже, нежели ее отцу.
— Люцилла мне дороже всего на свете, но… она…
— Она заманила тебя сюда, чтоб быть твоей женой!
Этот голос, раздавшийся с другого конца залы, от входных дверей, заставил Фламиния оборвать речь на полуслове. Люцилла стояла, одетая в простое белое платье, то самое, в котором месяц тому назад бежала с гладиатором из Риноцеры.
— Жди там лицо, присланное мной, — насмешливо повторила она фразу из подложного письма Катилины, — лицо явилось; это — я.
Она подбежала к Семпронию и бросилась в его объятия, воскликнув:
