— Рамес! — вскричала Лида, бросившись к своему милому.
Они обнялись.
— Я бежал, воспользовавшись суматохой во время грабежа… бежал для того, чтоб быть с тобой, — продолжал невольник, — щедрость и доброту господина я забыл для тебя, моя Лида.
— Милый!
— Рамес, — сказала Люцилла, — я не выдам тебя: я освобожу Лиду; будьте счастливы!
— Госпожа, я не один здесь.
— Не один?
— Отпусти, отпусти со мной Лиду!.. мы должны спасти жизнь той, которая недавно усердно служила тебе.
— Катуальда?
— Она.
— Где этот милый друг, эта верная помощница! — вскричала Люцилла, — Катуальда здесь?..
— Она в доме Аристоника, нашего друга. Что такое произошло с ней, я не знаю. Я нашел ее случайно раненую, лежащую без чувств в лесу. При ней был какой-то мальчик, похожий на сына Аминандра, горько плакавший, голодный, не могший мне ничего объяснить. Я привел в чувство Катуальду, но она стала бредить; я ее с трудом довез, почти донес до Неаполя, посадил на корабль и привез сюда, к Аристонику.
— Скажи, что сталось с Аминандром?
— Не знаю. Были слухи, что его банда уничтожена какою-то междоусобной распрей. Он убит или бежал.
— Рамес, будь моим помощником!.. я награжу тебя, отдам тебе Лиду. Ты хитер… о, если б найти Аминандра!
— На что он тебе нужен, госпожа?
— На что?! на то, чтоб спасти хитростью или силой моего мужа от казни.
— Я постараюсь его найти, госпожа, но, может быть, придумаю что-нибудь и без него.
— Да, мы с тобой и без Аминандра не мало плутовали, Рамес, над Сервилием!.. бедный Котта!.. зачем я с ним заигрывала!.. я верю в кару судьбы; она уже началась.
— Прощай, госпожа!
Люцилла отпустила беглеца и вскричала:
— Никто не узнал Рамеса, даже твое сердце, Лида, не сказало тебе, что это он. Вы мне поможете. О, Боже неведомый!.. Лида, ступай к Катуальде и спасай ее жизнь для меня. Мои два верных друга вернулись ко мне. О, если б вернулся и третий!
— Рамес найдет Аминандра.
— Я уверена. Ступай же Лида. Архелая, пригласи ко мне батюшку.
Точно молния, Люциллу озарила новая мысль.
Семпроний с неудовольствием вошел к дочери, ожидая новых просьб и решившись стоически выдержать эту атаку.
— Батюшка, — обратилась к нему Люцилла, — день суда близок.
— Да, дитя мое, крепись!
— И неужели… неужели твое сердце совсем окаменело для…
— Окаменело для пощады негодяю!.. не проси, Люцилла!.. я уж сказал, что это ни к чему не поведет.
— Это поведет к моей смерти.
— Милая дочь, ты еще молода; пройдут годы и ты успокоишься, разум возьмет верх над…
— Разум давно взял верх над моей любовью, потому что иначе — я умерла бы давно. Горе тебе, батюшка, если мой разум одолеет и любовь дочери!
— Люцилла!
— Я пойду к Цезарю и упаду к его ногам с мольбой о ходатайстве в пользу моего мужа. Цезарь не устоит против моей мольбы; я ему буду обещать все, чего бы он ни потребовал: мою руку, любовь; в рабство я согласна идти, но сделаю то, чего хочу. Для Люциллы нет никакого «нельзя», потому что с колыбели я привыкла к одним «можно». Я выйду замуж за Юлия, но день свадьбы будет днем моей смерти.
— Неукротимая!.. делай что хочешь, но Фламиний будет все-таки казнен.
— Отец, делай что хочешь, но он будет спасен, во что бы то ни стало! вы еще хуже возбудили упорством мою энергию. Отец жестокий, я тебя проучу так, что ты пожалеешь о твоем упорстве перед дочерью, которую избаловал. Ты сам надел на себя эти оковы покорного рабства моим капризам; не пеняй же, если я употреблю мою власть над тобой в тот день, когда дело коснется уже не каприза балованной дочери, а вопроса о жизни отца ее ребенка!.. ты забыл, что я скоро буду матерью!.. ты забыл, каково человеку называться сыном или дочерью казненного! если твое сердце окаменело для меня, то снизойди к мольбам невинного младенца, твоего внука, которому, ни в чем неповинному, будут всю жизнь колоть глаза казнью его отца!..
— Неукротимая, не рви мое сердце!
— Я тебе поклянусь не покидать Юлия, если он возьмет меня женой: поклянусь даже не умирать насильственно от своей руки, если ты этого потребуешь. Батюшка, вспомни твоего внука!.. ведь это твой первый и, конечно, последний потомок!.. пощади!..
— Дочь, эта просьба…
— Ты плачешь… ты смягчился…
— Ты мне не говорила прежде…
— Пощади отца твоего внука!
— Люцилла, встань!.. не обнимай колен моих!..
— Не встану, нока не обещаешь… этот довод я употребила, как последнее средство смягчить тебя, истощив все мое красноречие в тщетных мольбах. Ты не хочешь верить в мою любовь к мужу, не хочешь верить в мою решимость умереть вместе с ним, — верь же хоть практической причине, в силу которой я не хочу его казни; удали этот позор от моего ребенка.
— Но ты завтра же будешь невестой Цезаря.
— Буду, хоть сейчас.
— Слушай, дочь: наказать твоего мужа все-таки надо; можно смягчить его участь, но… ах, Люцилла!.. смерть злодею!.. я его избавлю от позора казни, но потом…
— Потом?
— Убью!
— Убьешь! — повторила Люцилла строго и мрачно, — отец, я знаю Феникса; — это птица, сгоревшая и живая…
— Это миф.
— Феникс черным вылетел обгорелый из пламени костра, а прежде был желт, как волосы твоей Люциллы.
