— Успокойся, милая!
— Подай письмо, отец! — вскричала Люцилла, топнув ногою, — в этом письме роковой приговор Спартака.
Она упала на пол в конвульсиях.
— Боги! — вскричал Семпроний, — она помешалась!
Припадок скоро миновал. Совет родных решил, что надо скорее исполнить желание Люциллы: казнить одного Лентула, а Фламиния отправить в ссылку, только подведя к плахе. Потом отдать Люциллу замуж за Цезаря или другого и отпустить путешествовать в Грецию.
После ужасного события в Риноцере Аврелия погрузилась в глубокую нравственную летаргию. Все ее чувства точно онемели. Она беспрекословно дала Фабию посадить ее в колесницу и увезти на виллу Люциллы, где всегда была готова к услугам господ богатая галера.
Аврелия пила, ела, спала, ходила, все видела и слышала, но ничего не понимала, что вокруг нее творилось. Ее положили в каюту и перевезли в Рим, где Клелия сняла со своей матери обузу, приняв кузину к себе на попечение до ее замужества, спрашивала, старалась развлечь; все это происходило для Аврелии точно во сне. Она кратко отвечала на все заговариванья своей веселой родственницы, а также тетки, дяди, брата и Марции, но ни о чем сама не говорила с ними, ни на что не глядела, ничего себе не просила, проводя целые дни, лежа на покойной кушетке в отведенной ей комнате.
Чтоб ее развлечь, Клелия возила ее в храмы, в цирк, на свою виллу. Аврелия не противилась этим поездкам, но и ничем не интересовалась. Клелия приглашала к себе Росцию. Актриса читала Аврелии повести, декламировала монологи из трагедий, рассказывала забавные новости; ничто не выводило больную из ее столбняка.
— Вы все добры ко мне, — часто повторяла она, — но мне этого ничего не надо; я скоро умру.
Беспрекословно дала она свое согласие дяде на сватовство молодого Октавия. Свадьба была назначена после окончания суда над Фламинием и Лентулом; этот скандалезный процесс вели тайно в Сенате, без огласки. Подсудимые сидели в тюрьме. Осталось три дня до заседания суда.
Клелия пришла с Росцией в комнату своей кузины, чтоб приготовить больную к тяжелой роли свидетельницы, от чего дядя никак не мог ее избавить, потому что она была главным лицом этой печальной трагедии.
— Тяжело мне, кузина, передать тебе поручение батюшки, — сказала Клелия, севши около нее на кресло, — но ты должна меня выслушать.
Аврелия не ответила, только кивнула утвердительно.
— Собери твое мужество, моя милая, — продолжала Клелия, — довольно тебе хворать! готовься к трудному подвигу!
— Я готова ко всему, потому что жить мне не долго.
— Я не буду отговаривать тебя кончить жизнь, потому что все старания мои бесполезны до сих пор, но ты должна исполнить твой последний доли присутствовать при обвинении подсудимых.
При этих словах Аврелия вздрогнула; по ее щекам разлился яркий румянец.
— Ах, Клелия! — вскричала она, оживившись, — если б меня судьи избавили от этого! я должна буду опять видеть всех этих людей… о, как мне стыдно! как стыдно!.. не знаю, живы ли моя три провинциальных друга; я не смею спросить о них… если они умерли, мне тяжело, но если живы, — еще тяжелее; я не могла бы взглянуть на человека, которого я оскорбила… он любил меня, а я…
— Говори, Аврелия, говори! — радостно воскликнула Клелия, — молчание убивало тебя; признание облегчит. Кто этот оскорбленный?
— Я не смею теперь произнести даже его имя… мне стыдно! стыдно!
— Твой прежний жених?
— Да.
— Кто же он?
— Нечего говорить о нем, Клелия; все кончено. Мне жаль и Октавия. Зачем дядя меня за него просватал? Я не дам ему счастья. Я всем в тягость. Мне надо умереть. Когда назначен суд?
— Послезавтра.
— А долго протянется заседание?
— Не думаю; у подсудимых нет адвоката; им придется не защищаться, а только просить помилования и выслушать свой приговор.
— Нет адвоката! — повторила Аврелия в раздумьи, — отчего?
— У них нет денег, чтобы его нанять, — пояснила Росция.
— А если б деньги нашлись? — спросила Аврелия.
— Тогда, конечно, может быть… если б это был адвокат, любимый сенаторами, то…
— Что, Росция?
— Я не думаю, чтоб и это их спасло, но все-таки была бы надежда на смягчение приговора… хороший адвокат, любимый сенаторами, — то же, что актер, любимый публикой; иногда его речь может произвести такое глубокое впечатление на судей, что они милуют подсудимых ради своего любимца. Если б это и не помогло, то подсудимым теперь было бы не так ужасно в их тюрьме… надежда, самая шаткая, все-таки легче отчаяния.
— Росция, — сказала Клелия актрисе тихо, отозвав ее в сторону, — мы напали наконец на разговор, который вывел эту бедняжку из ее странного равнодушия; поговори с ней об этом подольше; ты умеешь это делать; я не буду мешать вам.
Сказавши это, она вышла, обрадовавшись за свою кузину, потому что, по своей склонности к веселости, она несколько тяготилась постоянной печалью Аврелии и рада была случаю уйти от нее.
Актриса села около больной на кресло, оставленное Клелией, и продолжала разговор:
— Хорошему адвокату надо заплатить не меньше 5000 сестерций…
— А после суда что будет? — прервала Аврелия.
