— К сожалению, он сам улетел отсюда далеко; я его выкупила у старого Росция и освободила; его нет в Риме, успокойся.
— Зачем тебе его костюм?
— Вспоминать и мечтать о нем.
— В тюрьме твоего мужа?
— Да. Я буду мечтать о них попеременно и забавляться перед казнью. Это меня развлечет.
— А еврейка-то зачем тебе понадобилась?
— Еврейка? — повторила Люцилла несколько тише, — батюшка, Мелхола будет говорить мне о своем Боге… о Боге вечном, едином, всемогущем!..
Сказав это, Люцилла обняла отца и с нежностью посмотрела пристально в глаза, — она мне будет передавать сказания своей веры… сказания чистые… не похожие на наши мифы… это укрепит мой дух.
— Дочь моя! ты хочешь поклоняться Богу евреев? неужели тебе не нравится ни один из культов Рима, кроме этого культа ростовщиков?
— Батюшка, веру евреев я никогда не приму; это вера эгоистов, полагающих только себя избранниками из всех народов земли; они говорят, что сокрушат самый Рим… это противно моей душе. Но Бог, если он есть во вселенной, должен быть именно таким, как они его понимают. Я создала себе свой особенный культ…
— С Богом евреев при главенстве римлян.
— Нет. Я еще сама не могу объяснить, что такое возникло в моей душе, какая мысль меня тревожит давно, давно… мой Бог такой, как у евреев, но вместе и не такой…
— Какой же он?
— Я еще сама не знаю… только он добрее… Он услышит и мои мольбы, хотя я и не еврейка… Он меня укрепит перед казнью… — Он один совершит чудеса надо мною.
— Хорошо бы, если б хоть этот бог покорил тебя моей власти, если весь Олимп над тобою бессилен. Только плоха твоя вера, дочь моя, если она побудила тебя на преступление.
— Слушай отец: евреи говорят, что у их Бога есть противник — дух тьмы, который с ним борется, стараясь испортить все доброе… они борются, как борются во мне добрые наклонности с неукротимостью тигрицы. Я припасла кинжал для моей защиты от пьяных; я хотела только проклясть Ланассу, но в минуту безумия убила ее… она Фламиния не любила, любила только его происхождение из знатной семьи, а он взял ее за деньги, за ничтожную сумму по приказу Катилины; эта мысль была причиною моего преступления, была моим духом тьмы… но я отгоню этого духа… Бог восторжествует.
— Я вижу теперь в тебе странную перемену, хоть и не могу понять, к лучшему ли она… но что всего загадочнее теперь в тебе для меня, — это несовместимость мрачной, торжественной философии Востока с твоим желанием кривляться тут в масках с актрисой и какой-то отпущенницей.
— Тебе рано понять меня, батюшка; после моей смерти ты все поймешь. Днем я буду развлекаться веселой беседой, а вечером укреплять мой дух молитвой для трудного подвига.
— Для какого подвига? ведь ты решилась умереть, дитя мое.
— Ах!.. надо мне умереть… но у меня есть брат… старший брат… у него есть другой брат… я не сирота, жестокосердый отец!
— Ох, дитя, дитя! — вскричал Семпроний, отирая слезы, покатившиеся по его щекам, — одно горе за другим наносишь ты мне в мои старые годы… тяжко мне будет лишиться тебя!
— Милый батюшка, обещай мне спокойно вынести мою смерть! обещай не умирать от горя!..
— Делай что хочешь; ты властна над твоей жизнью и смертью.
— Евреи говорят, что только Бог властен над этим.
— Пусть будет так, если тебе полюбилась еврейская вера… но я не пойму твоих странных противоречий.
Люцилла склонилась головой на плечо отца, сидевшего рядом с ней, и грустно сказала:
— Стоит мне захотеть, упорхну я, как птичка.
— Когда же ты этого захочешь-то, глупенькая?
— Когда орел взовьется надо мной. Ты знаешь миф о Левкотее — жестокий отец зарыл ее живую в землю за то, что она любила Гелиоса, а светлый Гелиос проник своими лучами в безотрадную могилу казненной и превратил Левкотею в цветок левкой. Но левкой сидит на одном месте, а я хочу свободы. Упорхну я на синее море с высокой скалы и превращусь в буревестника, как Альциона; буду я летать над кораблями моих врагов и накликать на них бури; буду звать моего Кейкса, мой Кейкс услышит мои призывные крики и прилетит ко мне; мы вместе взовьемся высоко, высоко над волнами житейского моря и тогда… горе Лентулу и Катилине!
Семпроний оставил дочь в тюрьме, вполне уверенный, что она помешалась.
Клелия и Марция вскоре посетили Люциллу; они сообщили ей весть, что Аврелия вышла за Сервилия и отправилась с ним в Египет; сообщили и слух, что Фламиний опять сильно задолжал и находится в безвыходном положении; после трагической смерти Ланассы все ростовщики, пролетарии и иностранцы отвернулись от него, боясь попасть в беду, как Клеовул. Никто не решился ссудить ему денег ни за какие проценты.
Он занял у своих искусителей, не заплатил в срок и сделался из друга слугою.
— Дом его продан за бесценок; продана и западная Риноцера, — сказала Марция, — все конфисковано сенатом и продано. Дом купил Лентул, а Риноцеру — Нобильор. Деньги розданы по храмам для умилостивления разгневанных богов.
— И жрецов также! — договорила Люцилла с усмешкой, — скажи, Марция: сколько раз погасал огонь Весты в ночи твоего дежурства?
— Я еще жива, — гордо возразила весталка, — жрица, недосмотревшая за огнем, повинна смерти.
