— О, боги! — тяжело вздохнув, произнес Семпроний, — до чего ты дошла, Люцилла!.. я отдал мою дочь под надзор хорошему человеку и спокойно служил в Испании; вдруг три письма летят ко мне: моя дочь в опасности. Я плыву на всех парусах в отечество; что меня ждет? — моя дочь вскружила голову несчастному старику, убила его своею изменою, бежала с мотом, с негодяем. Я назвал негодяя зятем, помирился с ним ради моей «неукротимой», но предчувствия мои оправдались: ничего хорошего не вышло. Боги развязали эти тяжкие узы: негодяй совершил преступление, в силу которого жрецы расторгли нерасторжимый брак…
— Жрецы расторгли! — повторила Люцилла мрачно, — спросил ли ты меня, спросили ли меня твои понтифики о согласии на это? спросили ли вы меня о том, расторгло ли этот брак мое сердце? считаю ли я себя свободной, разведенной женщиной или нет? отец… ты любил меня… зачем же ты теперь сделался таким неумолимым?.. ах!.. я знаю… я знаю врага, который ходит к тебе по ночам и шепчет тебе… это огненный змей, страшный…
— Люцилла, ты опять говоришь странные речи, которых I последнее время я от тебя не слыхал, — о птицах; теперь еще о змее. Бедная, милая дочь!.. ты не умрешь, или я — не патриций! пойдем домой; я взял тебя на поруки; здесь не место для ночлега моей дочери.
— Я не пойду…
— Это что за новая причуда?
— Мне не велит… вестник надежды.
— Люцилла!
— Ласточка взвилась над моею головою, полетела высоко, высоко, к орлу могучему… сказала все… орел дал ей свои крылья, чтоб отдать мне.
Она сидела на соломе, тихо раскачиваясь, обняв крепко свои колени руками.
— Я велю перевести тебя после опять в тюрьму, но снабдив камеру всеми удобствами.
— Я все это выброшу или переломаю! — вскричала Люцилла гневно, — если вы меня переведете в другую камеру, я себе расшибу голову об стену. Когда меня привели, я сама просила тюремщика засадить меня именно в эту нору, удобную больше для жабы или крысы, чем для человека. Это самая худшая комната. Здесь томился мой несчастный муж, здесь буду томиться и я.
— Милая!.. у тебя скоро будет дитя. Неужели мой внук увидит свет в этом мрачном подземелье?
— Мое дитя не будет похоже на своих несчастных родителей, увидевших впервые свет в раззолоченных палатах. Я дам ему мои крылья… оно улетит далеко… далеко… в хижину… в пещеру… я его спрячу от Катилины… спрячу и от тебя, жестокосердый отец!.. я зарою мое дитя в землю от вас. Катилина и Лентул не развратят его, а ты ему не скажешь, что его отец и мать — преступники.
— Ты, несчастная, захвораешь тут от сырости.
— Я захворала в твоем дворце от того, что ты не хотел исполнить моей просьбы.
— Успокойся!.. если б я знал, что с тобой будет, я не тронул бы твоего мужа, не отдал бы его под суд…
— Клянись, отец, не преследовать Фламиния, если не хочешь, чтоб я умерла сейчас.
— Не буду я его преследовать.
— Поклянись! я тебе не верю. Клянись мне подземными богами и громом Юпитера!
— Клянусь, если тебе хочется. Да накажут его боги вместо меня.
— Помни твою клятву!..
Она опять стала тихо раскачиваться и шептать бессвязные фразы:
— Боги, в которых я не верю, не тронут его… Бог, которому я молюсь, спасет его… спасет мое дитя… суд правый найду я на небе… унесусь… улечу… буревестником буду… я пошлю ласточку сказать моему милому: я буду спать на той самой соломе, на которой спал ты, милый мой муж… я буду пить болотную воду… буду есть заплесневелый хлеб… я скажу его мучителям: вы его мучили; терзайте и меня!
Семпроний сел рядом с дочерью и обнял ее. Люцилла перестала раскачиваться, улыбнулась и сказала спокойно:
— Батюшка, если ты пришлешь мне хорошее кушанье, я его не стану есть и умру с голода. Если ты хочешь сделать мне удовольствие, то пришли навестить меня…
— Все патриции Рима с утра до ночи будут развлекать…
— Отец! — вскричала Люцилла, встала с постели и затопала своими хорошенькими ножками о грязный пол, — не хочу! не хочу! я их выгоню отсюда! пришли ко мне только трех особ, любимых мною: Росцию, Катуальду, живущих у Аристоника, и еврейку Мелхолу — дочь ростовщика.
— На что они тебе? разве это твое общество?
— Росция и Катуальда будут меня забавлять. Скажи Росции, чтоб она притащила сюда как можно больше всякого театрального хлама: париков, масок, красок, оружия и т. п. скажи, чтоб между этим был непременно тот самый костюм, в котором я видела в последний раз в театре Электрона-сицилийца.
— Это что еще за птица?
— Молодой хорист; он мне очень понравился. В последнее время я до того им интересовалась, что день и ночь мечтала о нем одном, забыв все на свете. Я его посылала в ночь после произнесения приговора над моим мужем сюда уговаривать его бежать. Электрон ни в чем не успел, но стал с этого времени очень дорог мне.
— То хочешь ты валяться на гнилой соломе, потому что твой муж спал на ней, то мечтаешь о каком-то дрянном хористе… кто поймет тебя, Люцилла?
— Есть люди на свете, которые поймут меня, батюшка; например Катуальда.
— А это что за птица?
— Это птица, носившая мою переписку с Фламинием.
— А теперь будет летать к хористу?
