— Не дерзай касаться святыни! — вскричал Лициний, сорвал с головы Марции священную повязку и грубо схватил ее за руку, стараясь оторвать от жертвенника, — ты не только нарушила твой обет, но допустила, на свидание с тобою в самое святилище Афрания, что доказывается присутствием этих вещей. Он был здесь сегодня; другой, о котором он упоминает, мог быть также; непосвященные проникают в святилище!.. о, до чего я дожил!.. клянусь моим священным, саном, это не останется без наказания для устрашения и удержания других слабых дев.
— Свидетельствуюсь священным неугасимым очагом богини, — я невинна.
— Против этих улик твоя клятва бессильна.
— О, Веста!.. неужели ты не защитишь от клеветы твою жрицу?!
— Иди за мной!.. скоро я позову тебя к суду в присутствии всей коллегии.
Лициний вывел Марцию из храма.
— Позвать Валерию, чтоб не остался без надзора священный огонь, — приказал он.
— Марция, узнаешь ли ты этого человека?
— Я узнаю Марка-Афрания, но еще раз клянусь, что не только я не нарушала моего обета, но и он меня не соблазнял никогда. Мы были знакомы, видясь у наших общих родных и знакомых, но это было знакомство простое, как со всеми.
— Он умер от своей руки, а в минуту смерти не лгут. Свидетели, читайте это письмо!
Лициний бросил в толпу бумагу.
— Улики ясны? — спросил он.
— Ясны! ясны! — раздались голоса. Многие из толпы злорадно улыбались, предвкушая наслаждение невиданным зрелищем похорон живой весталки у Капенских ворот.
— Понтифики, — обратился Лициний к своим помощникам, — уведите уличенную в ее квартиру и стерегите, не допуская к ней никого до дня ее суда.
Марцию увели. Все разошлись, толкуя о случившемся скандале, каждый на свой лад, только, к несчастью, никто не прозрел истины. Лициний ушел на свою квартиру в сопровождении двух служителей, несших улики: подброшенные части одежды и письмо.
Тело Афрания положили на носилки и тихо понесли при свете факелов по улицам в дом его мачехи, Орестиллы.
Пир в доме Фламиния-Фламмы кончился. Окруженная молодежью и подругами, Дионисия шла домой, повторяя по общей просьбе поклонников свои воздушные па на улице.
Вся подкутившая компания была очень весела.
— Другие возвращаются домой не по-нашему, — смеясь заметил Лентул, указывая на рабов, несущих носилки, — тот весельчак даже уснул на пиру.
— Это покойник, — сказал Катилина.
— А я держу пари, что спящий, — возразил Лентул, — сто викториатов против двадцати.
— Идет.
— Прекрасная Дионисия решит наш спор.
Они с хохотом бросились к процессии, потащив танцовщицу за собой.
Прежде чем рабы успели остановить дерзкого, Лентул, без всякого уважения к мертвецу, сорвал с него покров. В груди юноши еще торчала рукоятка кинжала, никем не вынутого из глубокой раны его сердца.
— Афраний! — вскрикнула Дионисия, упав на колена у тела, — он, может быть, еще жив… только ранен… милый!.. милый!.. ах!..
Она вынула кинжал из раны.
— Его кровь не течет… ах!.. он умер… нет, нет!..
Она приложила ухо к его груди.
— Его сердце не бьется!.. все кончено!.. милый, зачем ты меня не послушался!.. зачем не бежал?!
— Он убил себя сам, — сказал один из рабов, несших тело.
— У храма Весты, — прибавил другой.
— От безнадежной любви к весталке, — сказал третий, — на нем нашли письмо, адресованное ей.
— Ложь! интриги! клевета! — вскричала Дионисия, — будьте вы прокляты, погубители невинного человека, погубители единственного существа, могшего составить мое счастье!.. будьте вы прокляты от Стикса и Оркуса, от Эмпирей и Тартара, от всех богов, богинь, гениев и духов! пресмыкайтесь, как гады, без пристанища при жизни!.. да останутся ваши тела без погребения на пищу псов и коршунов после смерти!..
Красавица упала без чувств на руки своих подруг.
— Конец и ей! — шепнул Катилине Лентул.
— Конец не ей, а ее упорству, — возразил злодей, — она и Фламма теперь наши.
Дионисия очнулась через месяц после жестокой горячки; очнулась она не в Риме, а в Этрурии, в неволе у ненавистного ей старика-мота. Для несчастной красавицы кончилось со смертью Афрания все дорогое и милое в жизни. Энергия ее была не настолько сильна, чтобы противостоять потоку неумолимой жизни. Она апатично покорилась своей судьбе и понеслась, махнув на все рукой, как пловец в челноке без руля и весел; она стала веселиться с теми же самыми погубителями, которых так энергично прокляла в минуту горя.
Прошло несколько лет… прежнюю птичку нельзя было узнать: она превратилась из легкой веселой астрильды в безобразную, толстую ворону, одетую в павлиньи перья.
Старик Фламма промотался и превратился из друга в слугу своего услужливого и льстивого кредитора, Катилины, который завел в его этрусском поместье такой же притон горных бандитов, какой был у него прежде для корсаров в Риноцере.
