— Ее хотят только напугать… это какая-то месть легкомысленной особе. Завтра ты непременно потребуй вексель на всю обещанную половину наследства; тебе его дадут, будучи уверены, что ты погибнешь, потому что надзор за тобой вверен мне. Я исполню все, что мне вверено, кроме последнего: не убью тебя, потому что ты не пойдешь ко мне, а выйдешь невредимо в другие ворота. Тогда беги с твоим векселем, прямо в Остию и плыви на первом отходящем корабле, куда бы ни пришлось. Я был тебе другом прежде; другом и буду всегда.
Друзья расстались: один, уверенный, что все теперь стало его: десять миллионов и танцовщица; другой, — что спас товарища от верной гибели. Ни одному из них не пришла в голову догадка, что Катилина, по уходе их, переговорил с Лентулом еще раз о затеянных злодействах, изменив весь план их.
Великий Понтифекс Лициний был человеком очень строгих правил, справедливым, честным и усердным к исполнению своих обязанностей. Покушение Цетега на его жизнь в первый раз не удалось; когда наемный бандит, заменивший злого, но трусливого заговорщика, ударил Лициния сзади кинжалом, крепкий старик, носивший под одеждой кольчугу, даже не пошатнулся.
Во второй раз Лициний был отравлен, но его крепкое здоровье, несмотря на старость, осилило болезнь; он выздоровел.
Наконец Катилина измыслил новое средство погубить не только этого честного старца, но устроить такой адский план, после исполнения которого упали бы в бездну гибели вместе с Лицинием и другие жертвы. Злодей с нетерпением ждал приезда Афрания, отлагая до этого дня свой умысел; он отлично знал слабые струны каждого намеченного им лица.
Ведя сам безупречную жизнь, Лициний требовал того же и от всех своих подчиненных, не снисходя ни к каким слабостям и недостаткам. Подчиненные ему понтифики и весталки очень боялись его. За простую оплошность он отрешал от должности без всякого милосердия; за нарушение обетов — казнил со всей неумолимой строгостью жреческих уставов.
Но слабость нравов этой эпохи нельзя было ограничить ни строгостью, ни страхом. Франтовство и любовь проникали в жилища священных дев Весты, невзирая на отрешения, тайные сечения в стенах обители и даже казни. Молодежь, пользуясь правами родных и двоюродных братьев, племянников и т. п., пробиралась к старухам, но попадала к молодым. Чем ветреннее вели себя девы, тем строже был их начальник, но он не мог устранить соблазн, проникавший к храму всеми уловками хитрости.
Лициний кипел гневом; этот человек старого закала не хотел и не мог помириться с порчей нравов в своей обители, ему было досадно, что, ежедневно убеждаясь в дурном поведении то той, то другой отшельницы, он не имел возможности уличить ни одну из них в нарушении священного обета уже несколько лет.
Не боялась его почти одна Марция-Аврелиана до того рокового дня, когда она спасла Лентула и Фламиния от казни. Лициний на многое относительно ее смотрел сквозь пальцы, убежденный в ее благовоспитанности и твердости характера. Напрасно, еще до ее посвящения, враги ее отца взводили на нее всевозможные клеветы; напрасно сплетничали ее подруги из зависти. Лициний уважал ее.
Катилина зорко следил за этими жертвами своих проскрипций; он со злобной радостью узнал, что на другой же день после спасения осужденных Лициний в гневе отрешил Марцию от должности на целый месяц.
Клевреты злодея распустили слух, что не Аврелия была причиной заступничества молодой весталки, а один из друзей осужденных, к которому жрица неравнодушна; провинциалка же была только ширмой. Эта молва была пущена так ловко, что не только молодежь, но и, солидные, пожилые люди легко поверили этой клевете.
Отец сделал Марции, невзирая на ее священный сан, строгий родительский выговор, отвергая все ее доказательства. Стихи, могшие теперь спасти честь Марции в глазах ее отца, были уничтожены. Спрошенная, как свидетельница, Аврелия, как известно, находилась тогда в апатии, близкой к помешательству; она не могла энергично защищать двоюродную сестру; она только кляла самое себя и призывала смерть. Свидетельству Аврелии не поверили. Росции также не поверили. Цецилия инстинктом матери знала, что ее дочь не способна ни на что дурное; почтенная матрона сделала резкую сцену своему супругу, проплакала целые сутки и захворала от предчувствия ужасной беды, грозящей ее дочери неизвестно от кого.
