Солнце село. Густой туман окутал всю окрестность. До слуха художника доносились звуки музыки, хохот, говор и рукоплескания гостей, смотревших оперу-драму в театре, устроенном на лужайке около господского дома; его мысли были грустны; он уныло сел на берегу ручья, мечтая о Люцилле и призывая ее тень. Нередко в ночной тишине, когда он так сидел один, ему ясно слышался голос Люциллы, как бы скрытой за деревьями; она говорила ему: — Квинкций, мой милый муж!.. я всегда с тобой; я храню тебя; я люблю тебя; старайся угождать моему отцу.
Этот голос раздавался не как галлюцинация расстроенного воображения, а как слова живого существа, ясно и отчетливо.
Художник искал говорившую, но она была невидима.
Он сидел на берегу ручья, надеясь и в этот вечер услышать ее зов и утешение. Голос Люциллы раздался, исходя из тумана, по ту сторону ручья.
— Квинкций, я с тобой.
— Люцилла!
— Боги позволили мне принять мой прежний образ на три минуты. Не прикасайся ко мне, потому что я уже никогда больше не приду, если ты коснешься меня.
Художник увидел при ярком лунном свете женскую фигуру в тумане по ту сторону ручья. Он упал на колена.
Видение вышло из тумана и приблизилось к берегу настолько, что художник мог ясно разглядеть его. Люцилла явилась ему, одетая в белую одежду, по которой как будто струилась вода. Морские лилии и водоросли украшали ее белокурые волосы, причесанные, как она чесалась живая. Она стояла, ласково улыбаясь очарованному художнику.
— Люцилла! Люцилла! — воскликнул он в восторге.
— Не подходи! — сказала утопленница, — милый, ты восторжествовал над всеми соблазнами. Не оскорбляй певца, потому что он только испытывал твою твердость по моему приказанию. Певец — мой мститель и слуга.
— Кто он? как его имя, настоящее имя?
— Сын волны морской.
Видение исчезло в тумане, как бы слившись с ним.
Художник продолжал стоять на коленах, надеясь разглядеть еще хотя одну складку платья своей исчезнувшей жены, услышать хоть одно слово ее голоса.
Голос раздался, но не ее.
— Что ты тут делаешь, валяясь на сырой траве? — спросил певец, грубо ударив друга по плечу, — ведь ты простудишься, друг; ступай в пещеру!
— Прости меня за то, что я тебя оскорбил.
— И не думаю на тебя сердиться. Эх, простак!.. ты думаешь, что я в самом деле обираю старика!.. ха, ха, ха!.. какая же мне выгода прожить его деньги и опять быть нищим? я веселюсь, потому что я молод и хочу жить, как все живые люди, не хороня себя заживо. Я кучу, но не безумно.
— Я узнал твою тайну. Ты — не живой человек.
— Ха, ха, ха!.. кто ж я? восковая маска или мраморная статуя? какое новое звание даруешь ты мне, мой диктатор? сначала был я для тебя разбойник; потом волшебник; потом плут; потом расточитель и искуситель; теперь я не живой человек.
— Не живой. Ты — водяной тритон.
— Ха, ха, ха!..
— Мне это открыла твоя повелительница.
— Ты с ума сошел в этой норе!
— Я сейчас видел Люциллу; она мне открыла все.
— Вот что, друг: брось эту трущобу; ты дойдешь до того, что твоя Люцилла наконец утащит тебя отсюда в море. Если она превратилась в ундину, — горе тебе!.. ундины очень злые; они утрачивают все земное; их любовь — одна хитрость. Это, может быть, не дух Люциллы является тебе, а ундина, принявшая ее образ для твоей гибели, если ты не хочешь согласиться с моим мнением, что только твоя расстроенная фантазия вызывает ее образ и голос.
— Нет, это не фантазия, потому что я совершенно здоров.
— Соглашаюсь; это — ундина, желающая тебя похитить, утопить. Бойся ее преследований!.. Я не водяник-тритон, а живой человек, давно известный Росции, Лиде, Катуальде и многим.
— Сын волны морской.
— Ну, ладно. Я — тритон, водяник, сын волны, кто тебе угодно. От этого худа не будет. Но я не дам тебе погибнуть в сетях ундины или твоих галлюцинаций.
Действие советов певца было волшебно: художник с этих пор стал опасаться отвечать на зов призрака, поколебавшись в своем убеждении, что это Люцилла, а не злобная ундина, принявшая ее роль. Призрак звал его еще два раза, но потом больше не тревожил, а в легкомысленной голове простака опять поднялись прежние сомнения о смерти жены.
Время шло год за годом. Жизнь отшельника текла мирно среди работ и невинных развлечений с поселянами, которым он колдовал, и детей, любивших его за то, что он им делал игрушки.
Старое старилось; молодое росло.
