Я помогла разложить на тарелки бекон, очень аккуратно, потом помогла расставить их на столе. Папа пил кофе, лица его не было видно из-за развернутой газеты. Вошел Мика, он зевал и почесывал голову. Увидев меня, скроил гримасу, означавшую «ну ты и ду-у-ура». Они с папой оба были сонными и лохматыми. Завтрак прошел в молчании, прозвучало слов пять, не больше, зато миллионы не произнесенных вслух повисли в воздухе, невнятные и темные. Когда все поели, Мика и папа тут же куда-то умчались. А нам с Ребеккой оставили все убирать.
Я сложила тарелки в раковину, добавила жидкого мыла и включила кран. Раковина наполнилась пенистой водой.
Ребекка опустила в раковину остальную посуду.
— Все, можешь идти играть.
Я помотала головой.
— Ты моешь, я вытираю? — спросила она.
Окунув руки в горячую мыльную воду, я взялась за дело. В окошко был виден соседний дом. Перед домом стояла старушка с собакой, и ее нисколько не смущал сильный дождь. Я почему-то никогда раньше ее не видела. Мне нравились ее длинные волосы, хотя они были тускло-седыми и намокшими. Нравилось, что она их не остригла. Похоже, она что-то напевала. Слышно мне не было, но рот ритмично открывался, и губы то сжимались в узкий кружок, то растягивались в широкий овал. Шерсть у ее крохотной собачонки была взъерошенной, и с бороды стекали струйки. На мордочке было написано страдание. Я решила, потом посмотрю в энциклопедии, что это за порода. И тут же начала грезить, что старушка — моя бабушка, и собака тоже моя.
Я передавала Ребекке отмытые тарелки, она их ополаскивала и вытирала.
— Вот закончим с посудой, и пойду лягу. — Она глянула в окно и увидела старушку. — Это мисс Дарла. Только что из Египта приехала. Никогда не была замужем. Возможно, поэтому она такая счастливая, поет даже под дождем.
Заканчивали мы с посудой уже в полном молчании, Ребекка сразу ушла к себе. А я залезла в один шкафчик, в другой, нашла две бутылки. Обе вылила в раковину, все-все, до последней капли. Противный резкий запах завис в воздухе и не исчезал, хотя я дважды промыла раковину. Я смотрела и смотрела на мисс Дарлу, в конце концов она обернулась и помахала рукой.
Я тоже ей помахала, а потом отправилась в комнату Мики, на разведку.
Кровать, кое-как накрытая, вся бугрилась, потому что Мика не расправил одеяло и простыни. Кругом валялись рисунки и склейки машин разных марок, но окрас их был весьма причудливым, далеким от фирменных стандартов. Модель «форда» Мика покрасил едко-лиловым. «Шевроле» вообще был в горошек. Рядом с кроватью валялись книжки с комиксами, «Супермен» и «Человек-паук».
На письменном столе лежал перевернутый рисунок. Я осторожно его приподняла. Это был карандашный набросок маминого лица, настолько истертый ластиком, что плотный ватман местами стал совсем тоненьким. Я положила его на место, аккуратно поправив. Потом надавила пальцами на ящичек сбоку под столешницей стола, видимо, очень сильно, он вдруг сам выдвинулся наружу. Там были кисти, краски, угольки. Я заглянула подальше, и мой взгляд уперся в жестяную коробку. В коробке лежали зажигалка, сигарета, наклейка от пивной бутылки и пластинка жвачки «Джуси фрут». Я сунула сигарету в рот, но, как только стиснула ее губами, к горлу подкатила тошнота. Быстренько положила сигарету обратно, закрыла коробку и поставила на место.
Оказывается, секреты имелись не только у папы и у Ребекки.
ГЛАВА 19. Про сейчас
Гроза разыгралась ой-ой-ой какая. Вот и отлично, мне нравилось, как завывал ветер, несущийся с горы. Пришлось слегка прикрыть окно, чтобы в комнату не ворвался дождь, намокнет же все. Дом постанывал и кряхтел, я старательно вслушивалась: может, мне откроются еще какие-то его тайны? Дом был живым, он дышал. Я взглянула на разбросанные вещицы. Ну да, я же пообещала, что расскажу нашу историю. Стараюсь теперь. Истории становятся былью, когда их рассказывают, так ведь сказала бабушка. Вот я и превращаю их в быль.
— Мам, — спросила я урну, — ты когда-нибудь залезала в мои вещи, рассматривала их?
Я представила, как мама приходит в мою комнату, чтобы помыть пол, и швабра натыкается на нечто под кроватью. И вот мама достает Особую коробку и долго рассматривает все эти рисунки, фотографии и прочие памятки, которые были для ее дочурки очень-очень дорогими. Может быть, именно тогда мама решила убрать эту коробку подальше? Понесла ее на чердак, может быть, при этом она горько плакала, громко стонала и кричала.
Ветер протиснулся в прикрытое окно и скинул часть фотографий и листков на пол.
— Ма-а-ам, твои проделки? Ты всегда была чересчур вспыльчивой, согласись.
Она ничего мне не ответила.
Я не стала подбирать с пола россыпь фотографий и бумажек. Подошла к окну и долго смотрела на дождь. Пролетал час за часом, а я пила кофе, вспоминала, записывала. Я сходила с ума, я бесилась, я изнемогала от печали. И моим мемуарам не было видно конца и края.
— Устала, — сказала я комнатным духам, — надо бы немного отдохнуть.
— Надо-надо, Вирджиния Кейт, — согласился ветер.
