Подобное объяснение было слишком искусственным, чтобы найти достаточное количество приверженцев. Различие между лесными охотниками и фатьяновцами заключалось не только в форме и способах изготовления предметов материальной культуры. Главное было в хозяйстве, в знакомстве фатьяновцев с металлом, широком развитии у них животноводства. Наконец, нельзя было не обратить внимание на антропологические отличия между фатьяновцами и лесными охотниками; более того, на полную тождественность фатьяновцев представителям западных культур «боевых топоров».
Согласно работам антропологов, изучавших черепа и скелеты из фатьяновских могильников, в подавляющем большинстве они принадлежали людям так называемого «средиземноморского» типа — с высоким крутым лбом, массивным красивым черепом, тонким, часто с небольшой горбинкой носом и широким, массивным подбородком. Такой тип людей можно видеть на скульптурных портретах древних римлян, он сохранился среди населения Центральной Европы и Восточной Прибалтики, в Подунавье и отчасти на Балканском полуострове. Фатьяновские женщины, наоборот, оказываются изящны и тонки, обладая миловидными чертами лица, как то можно видеть по реконструкциям антропологов.
По всем признакам выходило, что фатьяновцы — несомненные пришельцы из западных областей Восточной Европы, с территории современной Польши и Чехословакии, где история родственных им племен прослеживается с гораздо более раннего времени, чем появление фатьяновцев в Волго-Окском междуречье. А это уже давало простор для фантазий. В тридцатых годах нашего века, когда на развитие европейской археологии определенное давление оказывали политические идеи, в первую очередь связанные с расизмом и фашизмом, ряд германских археологов, антропологов и историков провозгласил фатьяновцев передовыми отрядами древних германцев в их наступлении на восток. По их утверждениям, фатьяновцы были «штурмовыми отрядами», которые обрушивали на головы местных жителей свои каменные топоры во время завоевательных походов на восток.
Воинственность фатьяновцев выводилась буквально из всего, начиная со специфических «боевых топоров» и кончая животноводством, для которого необходимы были новые пространства, и даже металлообработкой, для которой нужны были новые месторождения меди и рынки сбыта. Никому не пришло в голову, что узкая специализация фатьяновского животноводческого хозяйства не только не предполагает конфликт с местными охотниками и рыболовами, но, наоборот, позволяет им совершенно безболезненно заполнить ту, оказавшуюся свободной, экологическую «нишу», которую искали во время своих передвижений эти люди и которая предполагала в наших лесах не противостояние культур, а — сотрудничество.
Но все это стало понятно значительно позднее, полтора-два десятилетия спустя после окончания второй мировой войны.
В те годы, с которых я начал рассказ о фатьяновцах, эти вопросы поднимались с особенной остротой, вызывая ожесточенные споры археологов, придерживавшихся противоположных точек зрения. Готовясь вступить в науку, мы, студенты, не только прислушивались к этим научным дискуссиям, но и пытались в аргументах противников найти свой путь, определить свою точку зрения, потому что «проблема» фатьяновцев, словно в фокусе, собрала множество других, столь же важных методических вопросов, решение которых определяло путь дальнейшего развития нашей науки.
Прикоснуться к самим фатьяновцам, увидеть не за стеклом витрины, а на месте все то, из-за чего разгорались споры, было и моей заветной мечтой. Вот почему на следующее утро после того, как шофер привез в ростовский музей предметы из разрушенного фатьяновского погребения, я был в конторе автоколонны, а еще через какое-то время, втиснувшись в кабину изрядно помятого самосвала, ехал на место находки…
Небольшой бугор, почти полностью скрытый гравийным карьером возле деревни Халдеево, занимал вершину пологой гряды, откуда открывался вид на такие же окрестные холмы, занятые деревнями и полями, сбегающими к густым лугам, среди которых сверкали петли небольших речек. Насколько хватал глаз, весь этот край состоял из лугов и полей. И только на севере и на востоке слабо синели полосы далеких лесов.
Картина, оставшаяся в памяти, по-видимому, повлияла на мое последующее отношение к фатьяновцам и связанным с ними проблемам в большей степени, чем осмотр стенок карьера, который подтвердил наличие здесь могильника и принес еще один трофей — боевой топор из зеленого диорита. Возможно, уже тогда, пытаясь разобраться в структуре окружающего мира, я обращал внимание не столько на предметы, появлявшиеся передо мной из пластов прошлого, сколько на обстоятельства их находки, на то, что их окружало, в первую очередь на пейзаж, стараясь увидеть за современным — тот, другой, древний.
