«Ритмичность присуща широкому кругу явлений космического, геофизического и биологического характера, — пишет Е. В. Максимов, один из многих последователей А. В. Шнитникова. — Ритмические явления известны в состояниях звездной и солнечной активности, активности кометно-метеоритных потоков, в активности планет Солнечной системы, в колебаниях магнитного поля Земли, вероятно, в колебаниях естественной радиоактивности Земли, в явлениях, протекающих в земной коре (литосфера), в атмосфере, гидросфере, биосфере… Среди внутривековых известны добрых полтора десятка ритмов продолжительностью от 2,7 до 30–40 лет, среди вековых — не менее шести ритмов продолжительностью от 160 до 1800–1900 лет. Т. Карлстрем упоминает ритмы продолжительностью в 40 800, 20 400, около 3400, 1700, 1133, 567 и 283 года, а В. А. Зубаков — в 370 000, 185 000, 90 000, 40 000, 21 000, 3700 и 1850 лет… Явление ритмичности относится к числу фундаментальных закономерностей природы. Отрицание ритмичности невольно приводит к признанию непознаваемости развития природы в целом. Бесплодный эмпиризм, регистрирующий лишь флуктуации[1], физическая реальность которых неоспорима, не может явиться основой для создания общей теории Земли — фактически той цели, к которой вольно или невольно стремится современная наука…»
…От описания к анализу — таков, казалось бы, незыблемый путь науки. Но где-то посредине — не между, а сбоку, параллельно, над процессом, — должно присутствовать то неведомое, что превращает собрание фактов в систему, наблюдаемые факты — в закон. Открытие ритмичности явлений Вселенной, определяющей как бы ее внутреннюю структуру, на мой взгляд, соизмеримо с открытием атома, Периодической системы элементов, выведением теории относительности или эффектом Доплера. Я называю их потому, что открытие каждой из таких закономерностей вносит не в науку только, но в человеческое сознание иную, чем раньше, картину мира, требующую отказа от прежних представлений, методов, и, в какой-то степени, предполагаемого результата науки.
Подобная переориентация, переоценка ценностей, требует не только гибкости ума, широты кругозора, но и мужества критически взглянуть на себя и на свое дело. Школярам, выросшим на системе Птолемея, точка зрения Коперника представлялась смехотворной. Периодическая система Д. И. Менделеева была принята и использована не столько сверстниками великого ученого, сколько их — и его — учениками.
Впервые в истории системы ритмов дали возможность самых разнообразных прогнозов с гарантией, что результаты всегда окажутся в пределах предсказанных отклонений. «Ведущий» 1800–1900-летний ритм А. В. Шнитникова дает четкое представление, что именно нам следует ожидать от природы в ближайшие столетия и как следует поступать, чтобы грядущие перемены не застали нас врасплох, чтобы мы их не ускорили своими опрометчивыми и скоропалительными решениями…
Когда этот конечный вывод предстал передо мной в своей четкости и категоричности, я почувствовал, что наука, которой занимался все прошедшие годы, открывая, подобно неведомым островам и континентам, новые для себя области знания, далеко не проста и не объясняется одним любопытством человека к прошлому. Во всем этом — в романтике поиска и открытий, в трепете раскопок, мучительных поисках решений, казалось бы, никому из окружающих не нужных вопросов — заключен глубокий смысл, обращенный не к прошлому, а к будущему.
Во имя этого будущего только и стоит изучать слои Земли, продираться сквозь дебри давно погибших лесов, считать на их пнях годовые кольца, прислушиваться к глубокому и ритмичному дыханию биосферы. Ее ритмы накладываются друг на друга прихотливой сеткой, в противоборстве сил перекраивают материки, разрушают горы, иссушают моря, поджигают леса и степи, расстилают над землей пелену дождя и тумана. Но сквозь эту круговерть стихий, сквозь жару, холод, наводнения, пустыни, болота, оледенения упрямо идет маленький смертный человек, пытающийся понять свое место, свое назначение в этих ритмах космоса. Он падает под его ударами, передает свою эстафету другим, но каждый раз встает более сильным, более понимающим, чем прежде, ощущая свою общность со всем миром, который его создал, выпестовал в «грозе и буре» и для которого он вовсе не безразличен — он, Человек.
Виктор Викторович Чердынцев во время обследования берегов Плещеева озера.
Вверху — зарастающее озеро Сомино; внизу — раскопки А. М. Микляева одного из свайных поселений.
Так выглядят остатки свайного поселения.
Берендеево I. Вверху — веревка из луба; внизу — остатки шерстяной одежды «берендеевца».
Берендеево I. Скорченное погребение в футляре из бересты.
