— Да куда уж спокойнее, доктор... Все там,— показал Макаров пальцем ввысь,— а я на земельке стою. Когда же наконец от нее, родимой, оторвусь?
— Главное — спокойствие и выдержка. Теперь уж ваши полеты никуда не денутся, ясно?
Доверчивые глаза Макарова засветились радостью. 0н коснулся руки Смирина.
— Куда бы лучше себя чувствовал, если б Дым обругал. А то — руку пожал. Как это понимать?
— Дым знает, что делает. Не нам его учить. Кому из летчиков после полета он пожал, как вам, руку? Даже Анутюнову делал замечания.
— Поспешил, и вот тебе...— Макаров рукою в воздухе изобразил штопор.— Зато теперь мне ничего не страшно.— Он помолчал, размышляя.— Скажу вам по секрету: если б самолет сделал ещё несколько витков, я не способен был бы не только что-нибудь делать, но и соображать вообще. И так ведь... Командир кричит, что делать, я собрал силы и вырвался из штопора. По гроб жизни обязан полковнику Дыму...— Макаров помотал головой от нахлынувших чувств.— Пойду к старшему инженеру,— сказал он, увидев, что его самолет уже прибуксировали на стоянки эскадрильи.
Смирин смотрел вслед летчику и радовался, что тот из нелегкого переплета вышел победителем. Можно сказать, человек в сорочке родился. Пускай теперь идет к инженеру, выясняет, что будет с его машиной, разводит дискуссии по теории штопора. Все это ему только на пользу. Теперь Макарова ничто не удержит на земле...
Рука Смирина нащупала в кармане тетрадь. Словно кто-то подтолкнул его. Он развернул свои записи. Мысли сами просились на бумагу: возбуждение необычайно обострило память, высветило то, что смутно представлялось прежде. Он сел на лавочку возле радиомашины, стал набрасывать выводы из написанного ранее. Получалось на удивление быстро, интересно и оригинально. Это, в свою очередь, придавало духу, и работа спорилась. Незаметно бежало время.
Когда поставил точку и взглянул на старт, увидел, что стартер разматывает флажки, услышал мерное тахканье движка радиостанции и голос Капустина с пульта:
— Наши возвращаются...
Смирин встал, спрятал тетрадь и зашагал на заправочную. Свежий ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо. Врач не думал о том, что с заходом солнца кончатся дневные полеты и эта смена летчиков поедет домой, а ему надо оставаться и работать с ночниками. Он прислушивался к своему новому состоянию — состоянию грусти и странной опустошенности после того, как трехлетняя работа завершена и неведомо еще, в какую сторону все теперь повернется.
10
Дневальный по штабу полка ожидал людей с аэродрома: по времени дневные полеты должны уже закончиться. Тут-то к нему и подошел мальчонка.
— Дядя...
— Здорово, племянник! — обрадовался солдат живой душе, объявившейся возле штаба.— Что скажешь?
— Где мой папа?
Солдат наклонился, подал мальчонке руку, поправил узкий ремешок, которым тот, как сноп, был перепоясан поверх меховой шубки.
— А чей же ты будешь? Как тебя звать?
— Саша... Кудлач...
— А-а! — весело сказал солдат.— Папа твой весь день летал. Скоро должен приехать с аэродрома. В школу не ходишь?
— Не-а,— помотал Саша головой, глядя на открытую дверь штаба.— В садик хожу...
— А дома кто есть?
— Никого нету.
— А мама где?
Саша обернулся, показал на ближайший дом:
— С тетей там разговаривает...
— Кем же ты будешь, когда вырастешь?
— Шофером...
— Летчиком не хочешь? — удивился солдат.
— Сперва шофером. А как подрасту еще больше, тогда буду летать...
— Молодчина, Саша! — одобрил дневальный и, заметив машины, шедшие по дороге с аэродрома, сказал: — А теперь беги отсюда. Раз-два!
Саша послушался и убежал.
Вскоре машины остановились возле штаба, и все пошло своим порядком. Разговаривали офицеры, стучали двери, слышались команды. Кого-то в коридоре отчитывал Твердохвалов.
Но вот летчики подались на ужин, и стало тихо. В коридоре показался капитан Кудлач. Дневальный к нему:
— Приходил ваш мальчуган. Папу спрашивал...
— Давно?
— Минут десять назад.
Кудлач постоял на крыльце и, подняв ворот куртки, двинулся не на людную улицу, а на тихую аллею за штабом, потом — напрямик к домику среди голых кустов сирени и акации. Не встретив никого по пути, он еще на крыльце достал из кармана ключ, отомкнул комнату с номером на двери — "6". Прикрыл дверь, распахнул куртку и только сейчас почувствовал усталость. Не летал, был на земле весь день и надо же — так забегался. Правда, пришлось поработать за командира эскадрильи на старте, на стоянках. Успокаивало то, что дело шло как нельзя лучше: много летали, много успели.
На аэродроме и в штабе эскадрильи время бежало незаметно. А когда все расходились и он оставался один, тут хоть волком вой. Сначала думал, что все скоро уляжется, он переболеет и жизнь пойдет своим чередом. Однако миновал день, прошел и второй, а сердце не успокаивалось, сжималось от обиды.
"Спокойно, Степан!" — то и дело приходилось подбадривать себя.
Он усталыми глазами безразлично обвел комнату. Тут были койка, стол, тумбочка, окно. На вешалке — куртка, шапка, комбинезон и планшет. Хорошо сделал, что поселился здесь. Не очень уютно, зато тихо.
