Этот разговор был весной. Летом состоялась свадьба. Молодые поехали в Тессин и провели две недели в его доме. Потом Магдалена вернулась, она работала логопедом, а Джованни остался, чтобы закончить дипломную работу. Они ежедневно говорили по телефону, а на уик-энд она приезжала к нему. В конце августа она мне позвонила. Дело было в среду. Она сказала, что в воскресенье вечером уехала из Агры и с тех пор Тассо не объявлялся, а она не может к нему дозвониться. «Может быть, он у тебя?» — спросила она. «Нет», — ответил я и попытался ее успокоить, даже слегка высмеял. Если человек не откликается по телефону, это еще не повод для тревоги. Тем не менее она была встревожена. В четверг ей тоже не удалось связаться с Джованни. На следующий день она села в поезд и поехала к нему. Что она нашла в доме Тассо, превосходит всякое воображение. Это был такой несказанный ужас, что она даже потеряла сознание. Он лежал скрючившись на диване. По нему ползали муравьи, вокруг носились тучи мух.
Я сделал паузу и выпил.
— Ужасно, — пробормотал Лоос. — Убийство или самоубийство?
— Ни то ни другое, — ответил я. — Как было с точностью установлено, он умер естественной смертью, от паралича сердца. Скончался мгновенно. По всей вероятности, еще в понедельник, а причиной, скорее всего, был врожденный порок сердца. Страдать ему наверняка не пришлось — это было единственное утешение. Магдалена перенесла все с удивительной твердостью. А потом, через несколько недель после похорон Тассо, ей пришлось пережить еще кое-что, и от этого она сломалась. У Тассо была привычка носить с собой фотокамеру, легкую и компактную, которую он называл своей записной книжечкой. Мне редко попадались на глаза его снимки. Как правило, то, что он фотографировал, ничем не привлекало внимания. Он любил и умел подмечать незаметное. В общем, в этой камере осталась пленка, которую Магдалена отдала проявить: она хотела знать, что попалось ему на глаза в последние дни и часы его жизни. Счетчик кадров показал, что семь снимков были засвечены, а семь удалось проявить. На всех семи была изображена голая женщина, на одних спереди, на других сзади. Она лежала на диване, застеленном голубым покрывалом, — именно на этом диване Магдалена обнаружила мертвого Тассо.
Лоос выжидающе смотрел на меня. Я молчал. А он странно хриплым голосом сказал:
— Дальше.
— Как «дальше»? История закончена, — ответил я.
— Нет, — сказал Лоос. — Никакая история не кончается. Ее можно только по собственному усмотрению оборвать в любой точке. Кто была эта женщина?
— Этого мы не знаем. Магдалена вырезала голову с единственной фотографии, на которой можно было четко различить лицо, и показала людям, хорошо знавшим Тассо. Никто из них этой женщины не видел, никто не мог поверить, что Тассо вел двойную жизнь. Напрасно Магдалена рылась в его вещах. Там не было ничего, ни клочка бумаги, ни малейшего намека. Я забыл упомянуть, что на обороте фотографий была напечатана дата съемки: они были сделаны за три дня до последнего приезда Магдалены, я хочу сказать, перед последним уик-эндом, который они провели вместе. У меня нет сколько-нибудь внятного объяснения, кроме следующего: мой друг, когда в нем проснулись сексуальные желания, потерял контроль над собой, не мог сдерживаться и вызвал к себе продажную женщину. Правда, это совсем не в его духе, однако иного толкования я не вижу, ибо для меня непреложно одно: влюбленный Тассо не имел любовницы.
— Как выглядела эта женщина? — спросил Лоос.
— Трудно сказать. Фотографии я не видел, только вырезанное лицо, в котором было что-то славянское: выступающие скулы, рыжевато-белокурые волосы, черты грубоватые, выдающие зрелую женщину. Она определенно была лет на десять старше Тассо. Почему ты спрашиваешь?
— Просто так, — сказал Лоос. — Рассказывайте дальше!
— Могу еще добавить, — сказал я с некоторым раздражением, поскольку Лоос опять обратился ко мне на «вы», — что Магдалена с помощью психотерапевта постепенно избавилась от депрессии, которая овладела ею после двойной травмы. В дом в Агре она больше не ступала ногой и четыре года назад продала его мне и моему партнеру по адвокатской конторе. Вот так это было.
— Конечно, нелегко жить по соседству с бездной, — сказал Лоос. — И велико искушение заглянуть в нее. А не надо бы — это приведет лишь к неистовой печали. Если вслушаться, глядя вниз, то услышишь только скрежет собственных зубов либо его эхо, больше ничего. Кто ты такой? Как выглядит сокровенная глубь твоей души? Бесполезные вопросы, ненужная настырность. И все-таки, все-таки Тассо я немного знаю. Пусть я и не был, как ты, его лучшим другом.
— Я за тобой не поспеваю, — сказал я. — Это тщеславие заставляет тебя сбивать меня с толку? Ты знал Тассо?
— Когда ты так выражаешься, слушать еще приятнее, — сказал он, — ибо патетика мне близка. Но, сколь ни досадно, мой мочевой пузырь заявляет о себе. Можно сделать небольшую паузу?
Я поглядел ему вслед и дал себе зарок — никогда не выражаться высокопарно.
Вернувшись, он сказал:
