Лоос шагнул ко мне и сдавленным голосом сказал мне в самое ухо:
— Ложись в постель со своим ошибочным мнением и не забудь закрыть дверь на засов.
После этого он повернулся и, не простившись, исчез в темноте.
Я еще час сидел перед остывающим камином, пытаясь понять, почему Лоос все-таки ушел и почему вел себя при этом так странно. Можно было только предположить, что он, вновь пережив трагические события, о которых рассказывал, пришел в такое состояние, когда в душе все переворачивается вверх дном. Если это так, истолковать его поведение и найти смысл в его последних словах представлялось невозможным.
Я отправился спать. Но мысль о Лоосе все еще не отпускала меня. Я рад был бы признать его клиническим психопатом — чтобы наконец успокоиться. Мне вспомнился разговор о наручниках. Если человек хочет, чтобы его заковали в наручники, значит, он чувствует за собой вину. А если человек чувствует за собой вину, значит, у него есть на то основания. Нет, он не убийца. Он не убивал ту женщину в крытом бассейне, и совсем не обязательно, чтобы происшествие в бассейне стало причиной ее смерти. А может быть, она вовсе и не поскользнулась там. Лоос придумал такую версию ее гибели, которая снимает с него вину. На деле произошло вот что: он слишком много выпил перед тем, как сесть за руль, и на одном из крутых поворотов по дороге в «Кадемарио» не справился с управлением. Тогда и погибла его жена. К примеру. Но могло быть и по-другому: он сидит в комнате санатория, а она стоит на балконе. Он смотрит на нее с кресла: она перегибается через перила, все сильнее и сильнее, а он вскакивает и кричит: «Беттина!» — и в этот миг она падает. И с этой минуты им завладело чувство вины и безумие. Ясное дело. «Не забудь закрыть дверь на засов». Это означает: берегись меня, я преступник! Ясное дело. «Ложись в постель со своим ошибочным мнением!» Это означает: как мог я почувствовать облегчение и свободу, если никому не раскрыл истину? Только одно остается неясным: почему и за что Лоос меня благодарил? Чем таким я мог ему помочь? Спрошу его завтра утром еще раз. Он доверился мне целиком и полностью, мне единственному, — так он сказал. Он хорошо ко мне относится, так зачем же ему мне лгать? Что ему это даст? Несчастный случай во время купания со смертельным исходом: что в этом невероятного? Беттину отправляют в больницу, и там она умирает. Ни один санаторий не станет звонить по всему свету о таком происшествии. А если кто-нибудь спросит, скажут — уехала раньше времени. Ладно, сошел Лоос с ума или нет, а лично я хочу спать. Или, может, все-таки позвонить Франциске? Она ведь специалист. Однажды она утверждала, что каждый человек в своем душевном состоянии ежедневно по многу раз пересекает границу между безумием и нормальностью. Абсурд! Можно подумать, будто все мы одной ногой уже в сумасшедшем доме. Спокойной ночи!
Воскресенье, Троицын день. После скверного сна — мне снился всякий бред — я встал с постели в девять часов. Чувствовал я себя лучше, чем накануне. Вот теперь бы поработать, думал я и злился, что назначил встречу на такое время — одиннадцать утра, совершенно забыв, как это ни странно, о своих обязательствах и планах. Вот до чего Лоос заморочил мне голову. Мысль о нем вызывала у меня досаду. Со мной произошло то, что нередко происходит при случайной связи: разгоряченный вином и желанием, на час-другой я отгораживаюсь от мира, потому что моей ноги коснулась нога незнакомой женщины, а проснувшись утром, вздрагиваю от испуга и отвращения.
Но все опять изменилось, когда я под молочного цвета небом неторопливо спускался в «Бельвю». Я заметил, что радуюсь этому. Мое намерение провести там всего полчаса сменилось желанием пообедать вместе с Лоосом, побыть с ним подольше. Я сел за наш столик на террасе. Было уже почти одиннадцать, а Лоос все не появлялся. Окно его комнаты было открыто — это показывало, что он уже встал. Я заказал «кампари». Лоос заставлял себя ждать, а я пока что протирал очки. Время от времени я окидывал взглядом желтоватый фасад отеля: в окне не замечалось никакого движения. Возможно, он пошел прогуляться. Кельнер начал накрывать на стол — другой кельнер, не тот, что был здесь два предыдущих вечера. Через полчаса я заглянул в ресторан: Лоос ведь мог и забыть, где мы условились встретиться. В ресторане его не было. Я вернулся на террасу. Когда я подошел к моему столику, бокал уже убрали. «Стол, к сожалению, заказан с двенадцати часов», — сказал кельнер. «На двоих?» — спросил я. Он раздраженно кивнул. Я сказал, что один из этих двоих — я, настолько был убежден, что Лоос позаботился о нас. «Ах вот что», — сказал кельнер, а я опять сел и заказал еще один «кампари». С нараставшим нетерпением я смотрел вверх, на окно Лооса. И вдруг там показалась женщина, которая быстро вытряхнула пыльную тряпку. Значит, в комнате Лооса не было. В двенадцать часов ко мне подошел кельнер в сопровождении пожилой супружеской пары и спросил, на какую фамилию заказан стол.
— На фамилию Лоос. Господин Лоос живет в вашем отеле.
