Охваченный нервозностью, какой я еще не испытывал, бегал я по дому и саду. Вдруг я остановился. Мне вспомнилось, что в прошлом году Лоос несколько дней прожил в «Бельвю», а из этого следует, что в отеле его знали. Такого видного мужчину наверняка еще не забыли, а значит, запомнили его фамилию. Но если так, неужели Лоос посмел бы регистрироваться под другим, фальшивым именем? Мне показалось, что это исключается. Однако если это я исключил, то оставалось сделать лишь один вывод, от которого я просто остолбенел. Обманутым здесь был я сам. Мне этот человек выдавал себя за Лооса, а в регистрационной книге, по всей вероятности, значилась его настоящая фамилия. Я лег на диван, но быстро встал, поскольку лежа думаю с трудом. Я пытался объяснить себе, почему эта история меня так занимает. Хотя тут можно было говорить об обмане и введении в заблуждение, мое моральное чувство не протестовало. Оно у меня вообще редко подает голос. К тому же мне было бы безразлично, если бы Лооса на самом деле звали Мейер или Мюллер, ведь фальшивая этикетка на сосуде не меняет его содержимого. Тем не менее я был разочарован. А потому неизбежно должен был задаться вопросом: можно ли верить человеку, который знакомится со мной, называясь фальшивым именем, и два вечера подряд со мной беседует? Разве жульничество с этикеткой не должно наводить на мысль, что и насчет остального он слегка приврал? Однако это я исключил, потому что не усмотрел для этого никаких мотивов. Его рассказ о смерти жены мог быть недостоверным лишь в случае, если бы считалось, что он прямо или косвенно повинен в этой смерти. Все, что я услышал от Лооса — я все еще называю его этим именем, — казалось мне заслуживающим доверия. В самом деле, какой ему интерес сочинять небылицы, выдавая их за истину?
Какое-то время я еще напряженно размышлял, пока не был вынужден капитулировать, то есть признать: у меня нет ответа на главный вопрос. Если верно то, что Лооса в действительности зовут иначе, то по какой причине он назвался вымышленным именем абсолютно чужому, незнакомому человеку, каким был для него я? Объяснить это капризом, минутной прихотью мне на сей раз не удалось. Против этого восставала моя интуиция. Она говорила мне, что Лооса и вправду зовут Лоос. К чему бы ему прятаться за псевдонимом? Ни одна догадка не приходила мне в голову, а растущее напряжение, снедавшее меня беспокойство и вовсе отключили мои мыслительные способности.
Я схватил топор и начал как сумасшедший колоть дрова, пока не пропотел насквозь и не успокоился. Потом еще раз принял холодный душ, оделся во все свежее и сел в машину. Словно на дистанционном управлении, почти без моего участия машина понеслась в «Кадемарио».
Я зашел в бар. Поскольку желудок у меня свело судорогой, я выпил двойной «ферне». В этом санатории, подумал я, произошло главное событие. Оно — ключ ко всему. Где, если не здесь, могу я узнать правду? А зачем, собственно, она мне нужна? Почему она не дает мне покоя, ведь я никогда не был любопытным? Почему, черт возьми, я не могу предать забвению эту историю, которая не имеет ко мне никакого отношения, просто положить ее под сукно? Я взял себя в руки, выпил, расплатился и направился к выходу. Незадолго до этого у меня возникла мысль подойти к стойке портье. Я свернул налево и, оказавшись перед стойкой, спросил, на месте ли сейчас Ева, специалист по дыхательной терапии — фамилию я забыл, — я ее знакомый и хотел бы с ней повидаться. У меня спросили мою фамилию. Я назвал ее, упомянув и докторскую степень, и сразу же узнал, что Ева Нирак по случаю Троицы сейчас свободна, но находится в здании санатория, возможно в своей комнате. Я устроился в большом холле санатория и стал ждать. Мне не хотелось выкладывать ей все сразу. Дело не должно было выглядеть так, будто я приехал сюда, только чтобы спросить: не произошел ли здесь, в крытом бассейне, примерно год назад несчастный случай со смертельным исходом? Я намеревался немножко поболтать с ней и как бы невзначай ввернуть этот вопрос. Наверняка она была в курсе дела, она ведь здесь штатный сотрудник. То, что год назад, во время нашего свидания, она не упомянула об этом случае, еще ничего не значит: мы тогда вообще говорили друг с другом очень мало.
Когда Ева появилась в холле и подошла ко мне, я едва узнал ее. Раньше она была платиновой блондинкой, распущенные волосы свободно ниспадали на плечи, теперь они были каштанового цвета и собраны на затылке. Она выглядела строгой и неприступной, а серый брючный костюм только усиливал это впечатление. Взгляд холодный, ненакрашенные губы не складываются в улыбку. Вялое рукопожатие: мой приезд явно ее не обрадовал. Я не успел ничего сказать, как она спросила:
— Ты приехал ради нее или ради меня?
— Не знаю, о чем ты, — ответил я.
— Ты опоздал, — сказала Ева. — Час назад она уехала.
— Кто уехал? Бога ради, о чем ты?
— Не притворяйся, тебе каким-то образом удалось узнать, что Валери проведет Троицу здесь. Но она уехала, и, полагаю, у нее нет настроения видеться с тобой. Оставь ее в покое!
