— „Давай, — говорю, — проползем по крышам. У них пулеметы паршивые, не попадут, проскочим и не только самолеты, мы погоны у фрицев разглядим“. — „Можно! — соглашается Жора. — Но мне не цвет петлиц, а самолеты нужны, понимаешь? Как считать на большой скорости?“ — „Резонно! — отвечаю. — Тогда потопали на трех тысячах метров, все разглядим, сфотографируем. Немцы разрешат, им не до нас: обедают! Едва ли бросят обед из-за одного советского самолета!“ — „А что? — оживился Жора. — Идея!“ И пошли мы, брат Петя, в Смоленск на… четырехстах метрах! Высота — с винтовки не промажешь, но летим. Выходим на аэродром, смотрю: кругом „юнкерсы“, а за ними „хейнкели“ по два мотора, по четыре. Одни замаскированы, другие стоят открыто, только прилетели, возле них фигурки копошатся, кверху головы поднимают, нас, стало быть, разглядывают, ручками машут. Они! Я включил аэрофотоаппарат. Летим прямо над серединой летного поля. Жду: сейчас увидят красные звезды и тюкнут, начнется варфоломеевская ночь среди бела дня! Не стреляют! У ВПП с флажком в руках немчонок стоит, приглашает садиться. А у меня от страха колени трясутся, зуб на зуб от вибрации не попадает. Думаю: „Уже прицелились, вот сейчас… сейчас врежут! Поминай, родная, меня, как звали твоего любимого сыночка, Василия Григорьевича!“ И молюсь этому, как его… во-во! Аллаху, прошу: „Пронеси! Жив буду, свечку поставлю самую дорогую!“
— О! Врет! — хохочет Кузин. — Ты ж орал благим матом, чуть телефоны не сгорели: „Смотри, что у них справа! Слева!“
— То я с перепугу, чтобы не так страшно было! В общем, пролетели бы, Петя, благополучно, ни одного выстрела! Думаю: „Видно, и впрямь у фрицев обед вкусный, жрут, сволочи, не могут оторваться. Что удивляться? Добра было много, награбили…“ Успокоился я и даю курс домой. А Жора вдруг закладывает вираж а обратную сторону. „Куда ты?“ — кричу. А он: „Не рассмотрел, что у них на обед подали: курей или гусей?“
Хохочут летчики, хохочут техники, младшие авиаспециалисты — все, кто собрался вокруг рассказчика.
— Я кричу: „Пропади пропадом те куры-гуси! Уноси ноги! Собьют, не доставим и того, что обнаружили!“ Но Жора не слушает, заходит на аэродром, как на посадку, даже шасси выпустил. Немчонок, что у ВПП, сразу руку под козырек…
— Шасси ты же сам предложил! А потом бомбы шарахнул по самолетным стоянкам! Они и начали из этих „эрликонов“! Трассы со всех сторон, будто сеть накинули. Ну, мы из пулеметов.
— Расскажи лучше, на чем домой вернулись. От тех „эрликонов“ в крыльях дыры были такие, что человек пролезал головой. „Пешка“ стала как решето!
— Что „пешка“? Долетела. Только Алексей Иванович отказался ее ремонтировать, списал на запчасти.
Алексей Иванович — это Лысенко, инженер эскадрильи, самый пожилой из присутствующих, многим годится в отцы — посмеивается. Всегда невозмутимый, услышав неточность, запротестовал:
— Нет, нет! На какие запчасти, когда на вашем самолете, товарищ командир, живого места не было? Мы все поражались: как только долетели? Как живы остались? Радиста лишь царапнуло.
Смех пропал: юмор рассказчика не мог скрыть трагизма отчаянного положения, в котором оказались храбрые разведчики. Окружающие с уважением поглядывали на Кузина и Родина.
— Так вы разведданные привезли? — спросил Киселев.
— В том и дело, что привезли… Сам командующий ВВС Западного фронта генерал Мичугин прислал благодарность!
— А потом? — не унимался сержант. — Потом вы ударили?
— Это уже следующая серия. Пусть адъютант расскажет.
Адъютант эскадрильи старший лейтенант Лопатин отмахнулся. На его лице, как и у Усенко, рубцы ожогов — они летали тогда в одном экипаже и вместе горели в тот августовский день прошлого года. С тех пор кожа лица у Лопатина осталась ноздреватой и багрово-красной, при смехе темнела от прилива крови. В авиаполку к этому привыкли, не замечали, чему Макар Давыдович немало способствовал своим общительным характером и острословием. Знали также, что о своих подвигах адъютант рассказывать не любил.
— Мы ж должны учиться у вас, фронтовиков, — уговаривал Лопатина Киселев, — изучать боевой опыт, как того требует товарищ комиссар Михайлов.
— Вот придет командир полка, — напомнил тот, — спросит, как вы, товарищ сержант, настраиваетесь на боевой вылет!
— Настроены по-боевому, товарищ старший лейтенант! Готовы гнилой фашистской нечисти загнать пулю в лоб.
От слов молодого летчика повеяло бравадой, и адъютант нахмурился, как видно, хотел одернуть его, но пощадил и только пристально посмотрел.
— Я могу дать вам справку, товарищ Киселев, — вмешался в разговор начальник штаба полка майор Тихонов. — В боевой истории полка есть запись, что 26 июля 1941 года 13-й авиаполк прорвал усиленную ПВО Смоленска и тремя эскадрильями нанес удар по его аэродрому, в результате которого было уничтожено и повреждено до двух десятков бомбардировщиков и ангар. Между прочим, тот ангар уничтожил экипаж Усенко — Лопатин. Вот так-то, молодой человек! Понятно?
