Этот поразительный человек не забыт, нет, — а всё же его эпоха уже в такой мере отошла в прошлое и так чужда современности, что вспоминаем мы Евгения Шварца (1896-1958) редко, в его годовщины, и еще реже отдаём себе отчет, сколь многим в нравственном отношении ему обязаны — пусть хоть не прямо обязаны, а через посредников, через тех, кто пережил в своем сердце его кроткое и веское обращение ко всем живущим. В жуткие, кромешные, беспросветные времена, во времена «ворованного воздуха», он отыскал возможность негромко, но внятно, с детской улыбкой, неподражаемым юмором и изумительной точностью говорить о самом главном: о непреходящих человеческих ценностях, противопоставил идеологии — любовь и доброту.
«Не бойтесь! Жалейте друг друга. Жалейте — и вы будете счастливы! Честное слово, это правда, чистая правда, самая чистая правда, какая есть на земле…»
Это — концовка ; в 1944 году сказано, когда лозунгом дня было убийство, война, узаконенное убийство всякого немца: «сколько раз увидишь его, столько и убей…»
С той же самой полудетской улыбкой, в сказке, в притче, Шварц решился осудить тиранию, тиранию, — а дело было еще при Сталине… В жизни был робок, с робостью входил в литературу, благоговел перед русской классикой, а когда дописался до главного, своего, — смел оказался неправдоподобно, до дерзости. «Что значит в наши дни быть беспримерно смелым? Звать черным черное, а белое звать белым…» Эти слова Фридриха фон Логау (1604-1655), немецкого поэта времен Тридцатилетней войны, как нельзя лучше подходят к Шварцу. Жуткая была война, жуткое время, но по сравнению с эпохой Гулага ее жестокости кажутся плюшевыми…
Родился Шварц в 1896 году в Казани, детство провел в Майкопе. Его отец был неблагонадежен: искал справедливости. «Лев Васильев Шварц, выкрест из евреев, мещанин… окончил в 1898 году императорский Казанский университет со степенью врача… был заподозрен в преступной пропаганде среди рабочих… подвергнут обыску и аресту…» Обычная история. Даже из Кубанской области его высылали. Потому-то будущий писатель и оказался провинциалом. Но, кажется, тут, в писательстве Евгения Шварца, отец почти не замешан. Свой литературный и артистический дар Евгений Львович получил по материнской линии. Его мать, Мария Федорова Шелкова, по специальности акушерка, была актрисой-любительницей, входила в правление майкопского театрального кружка. Все семейство тяготело к искусству: один брат матери был скульптором-любителем, другой — актером-любителем.
И сам Шварц начинал как актер. В годы гражданской войны возникла в Ростове-на-Дону крохотная, в сущности, самодеятельная труппа, каких в ту пору была тьма-тьмущая. Загадочное явление! Голод, разруха, неразбериха; жизнь человеческая идет за пятак, — а молодежь, как никогда прежде, взбудоражена мировыми проблемами, философскими и художественными, главное же — ниспровергательством всего старого. Революция, одним словом.
Труппу создали совсем молодые люди: мальчишки и девчонки, друзья и родственники. Одна из девчонок, Гаянэ Халайджиева, на сцене Холодова, еще в Ростове стала первой женой Шварца. К ухаживаниям Шварца она была холодна. Вышла за него — после холодной ванны. Влюбленный до безумия Шварц клялся неуступчивой Гаянэ, что выполнит любое ее желание. Она пошутила: «Прыгни в Дон!», и он прыгнул, а дело было зимой… Кажется, во втором браке Шварц был счастлив.
В 1921 году, с тремя пьесами в репертуаре, труппа (под именем Театральной мастерской) переехала в Петроград — с тем, чтобы раствориться в нем. Настоящими актерами стали, кажется, только два человека, в том числе — двоюродный брат Евгения Львовича, Антон Шварц, известный впоследствии чтец-декламатор.
Шварц писал стихи, но их все тогда писали; почти все. Значения своим опытам он (как будто бы) не придавал, однако ж они, а главное — его легкий нрав и мягкий юмор, сквозь которые просвечивала общая одаренность, помогли ему сблизиться с ленинградскими писателями той поры, с Серапионовыми братьями (особенно с Зощенкой и Слонимским), Маршаком, Корнеем Чуковским (у которого Шварц несколько месяцев служил секретарем), Борисом Житковым, Хармсом, Заболоцким.
«Был я полон двумя вечными своими чувствами: недовольством собой и уверенностью, что всё будет хорошо. Оба эти чувства делали меня легким, уступчивыми и покладистым… веселым, радостным и праздничным… В 25 лет без образования, профессии, места, я чувствовал себя счастливым хотя бы около литературы…»
Так он потом напишет в воспоминаниях.
Долго, поразительно долго искал он свою дорогу в литературу. Но и добившись признания, не изменился. В середине тридцатых, в одном из своих выступлений говорил:
