Есть Маре еще не доводилось. Однажды она хотела попробовать, когда ночевала в запертом магазине, но постеснялась. Что воровать нехорошо, она еще на стенке узнала – люди ругались на тех, кто ворует.
– Ну что, – спросил дед, – попробуешь чаю? С сахаром?
– Пи-иво… – вспомнила Мара слово. Дед покачал головой.
– Не надо тебе. Да и мне не стоит.
– Гав!
– Тебе тоже! – бросил он собаке, – ты, красавица, как? Решила? Ой… ну и руки у тебя!
«Я – упоротая», – хотела объяснить Мара, но вместо этого только кивнула.
– Чашку-то сможешь взять?
– Да-а…
– Ну вот и хорошо, – обрадовался дед, – давай, налью тебе.
Он налил коричневую, до черноты, жидкость в желтую чашку со слоником, разбавил кипятком и щедро бухнул сахара.
– Три ложки, – сосчитал дед, – меньше положить – и пить не стоит.
Мара осторожно взяла чашку грибами-пальцами и поднесла к лицу. Запахло прелыми травами.
– Давай, пей… а вот, конфеты еще есть. Любишь конфеты?
Подражая деду, Мара развернула конфету и, помедлив, открыла рот.
«Куда она попадет? Через затылок вывалится?»
Она почувствовала во рту вкус… Сладкое. Это называется сладкое, – поняла Мара. То, что любят люди.
Конфета таяла на языке… но у Мары не было языка!
В желудке заурчало… в каком желудке?
– Понравилось? – расплылся в улыбке дед, – вот и хорошо. И чайку глотни, глотни…
От чая стало тепло… внутри? Мара с удивлением поняла, что по телу – оно теперь у нее было! – разливается на удивление приятное чувство. Она посмотрела на ноги – они, похоже, выросли. Она покачала головой – кажется, та была не так велика. Пальцы все еще походили на грибы, но теперь это явно были пальцы – сами тонкие, а кончики расширены, словно шляпки.
Мара вздохнула и вдруг зажмурилась – веки у нее теперь тоже были, – пытаясь прогнать слезу, уже катившуюся по щеке. Она всхлипнула, а затем расхохоталась, поняв внезапно, что ее рот не опускается уголками вниз, а просто кривится в плаче, как и у всех на свете.
– В пути я! Занемог! И все бежит, кружит мой сон! По выжженным полям!!!!
Это точно Сато. Он у нас любитель старинной поэзии. Прекрати орать, ну прекрати же. Но Сато не остановить. А поля вокруг действительно выжженные, и жарко невыносимо, и дышать тяжело.
И еще грохот этот. Мы вообще где? Бух-бух-бух-бух! Бух-бух-бух! И пахнет гарью, дымом, горячим железом. Завод какой-то, что ли?
«Полям! По-лям! По-лям!» – кричит Сато, или это голос его отдается в каком-то гулком помещении.
А сверху, гудя, жужжа и клацая, надвигается что-то, и я слышу, что клацанье и жужжание – это, черт бы его разобрал, «Болеро», я его ненавижу, его адски тяжело делать, какая же это дурь Сато в голову пришла, я знаю, что это про завод, но чтобы прямо на завод нас притащить…
Потому что сверху – это металлургический ковш. Над ним зарево, пар, а я стою и не могу двинуться с места.
Ковш поворачивается, и розовая слепящая пена… прямо ко мне… на меня…
(кричит, просыпается)
– Ты кричишь…
– Кошмар снился…
– Вставай. Пойдем. Лучший способ избавиться от кошмаров – это работать.
А, ну да. Я же на сборах. А этот чувак – это… черт, имени не помню… Эрл? Айк? Короткое имя какое-то, очень смешное – не выговорить, как будто подавился. Кэп. В общем, это кэп, старший. И тут же я начинаю понимать, до чего у меня все болит. Болит левое колено. Ноет стопа, тоже левая – там трещина в плюсне, которая никак не заживает толком. Заживет она при таком режиме, конечно. Справа дает себя знать ахилл. Как я тогда испугался… как…
– Ты что? Ну, пойдем.
С кэпом не спорят. Я сажусь, тру глаза, зеваю и дрожу спросонок. Ночь на дворе… наверное – потому что темно и потому что я же спал… Спал и мне снилось…
Нет. Не хочу.
– Сразу жесткие надевай, – Айк подсовывает ногой мои туфли.
Обуваюсь, встаю, охаю.
– Да ну, ругайся, – говорит Айк. – У нас можно.
Я ругаюсь. Я матерюсь, как сапожник, пока мы пробираемся с ним в потемках – почему тут так темно? Мы вообще куда с ребятами собирались ехать? Сюда, что ли?
– Стой, – говорит Айк. – Тут замок. У тебя должна быть карточка.
Я сую руку в карман куртки. Там нет карточки. Разве что картонка. Квадратная картонка – бирдекель, под пиво. Из «Стоптанного каблука», с двумя танцорами на обороте. Ну да. В «Каблуке» мы все и сидели, потому что новости были хорошие, и мы все туда пошли… Что же за новости? Про эти вот сборы, что ли? Да нет, вроде же про «Непростые танцы» – что нас туда берут, а сборы… Что же мы там пили такое, что у меня в голове такой кавардак? Свет вроде бы разгорается, и я вижу Айков профиль – острый нос, подбородок, красноватый огонек в глазах. У него в кулаке зажигалка. Скорее всего. У людей огонь ведь прямо из пальца не бывает…
– Извини. Хозяйство то еще. Ничего лишнего.
Он берет декель и сует его, словно электронную карточку, куда-то в сплошную темноту. Наверное, в замок. Проводит, как пропуском, и что-то открывается. У меня от холода зуб на зуб не попадает, и как я буду работать сейчас, у меня же мышцы просто каменные.
А из двери и вовсе тянет Арктикой.
Как из холодильника.
– Иди, – говорит Айк. – Ну, чего стоишь столбом?
