Иду домой. Тишина стоит всепоглощающая! Мне кажется, что я одна на всем земном шаре. Но одиночества не чувствую. Напротив, ощущаю слияние, единение с небом. В душе блаженство, умиротворение, вселенский покой. Я наслаждаюсь им. Мне не хочется спешить.
Мать встретила криком. Я опять на скучном, суетном островке.
На следующий день серу у нас в школе принимали два милиционера. Старосты классов доложили по всей форме, что на доверенной им территории села нет ни одного кусочка серы. Только Валька Потанов, по кличке Яшка Рыжий, при этих словах хитро ухмыльнулся и опустил голову.
ПРИНЦЕССА
У подружки Лили в каком-то журнале я увидела платья девятнадцатого века. Понравились. Решила сшить себе на скорую руку что-либо подобное. Из старья, конечно. С юбкой проблем не возникло. Она получилась невообразимых размеров, многоцветная, на тройных кольцах из ореховых прутьев! А вот черной тесьмы на блузку я не нашла. Попросила у бабушки суровые нитки, сплела из них косу, натерла строительной смолой и выполнила шнуровку на груди, как было показано на рисунке. В моем наряде преобладали красно-оранжевые цвета. Когда я мелькала в нем по комнате, всем казалось, будто пламя то вспыхивало, то погасало.
Отец подтрунивал надо мной: «Глазам своим не верю! Новая Семирамида! Что за легкомысленный наряд?.. Удобная тряпка для мытья пола. Большая. Что за чепец у тебя на голове?» Я не реагировала на его иронию. Главное, что мне приятно ходить в нем по дому, представляя себя девушкой того, заманчивого, красивого века. В голове проносилось: «…Перед ее взором взметнулись голубые стены великолепного дворца, заиграла музыка. Вальс, вальс, вальс!.. Прозрачный плащ сползал с плеч… Миллион улыбок!» И все такое прочее…
– Ты неотразимая, неподражаемая! – оценил мой наряд брат.
– То есть никто не захочет тебе подражать, – в обычном, при разговоре со мной, слегка язвительном тоне уточнил отец.
– Значит, буду единственная и неповторимая, – весело отозвалась я, высоко подняла голову и, как могла, грациозно продефилировала по комнате, чтобы все вдоволь успели наглядеться и повосхищаться.
И только после «показа мод» медленно и с достоинством удалилась на кухню.
– Ты в нем полы собираешься мыть или танцевать? – услышала я вслед насмешливый голос.
Я на минуту остановилась, насупилась и стала демонстративно изучать сонную муху, застрявшую между стеклами двойной рамы. «Нюни распускаю? Мне от этого легче? Как же! Не заведусь. Перебьется!» – быстро взяла я себя в руки и обернулась.
– Вымою посуду и начну танцевать, – беспечно и невозмутимо заявила я, потому что была довольна собой, своим платьем и ролью неловкой, неуверенной и все же сказочной принцессы, пусть даже Золушки.
Ехидная улыбочка вмиг сползла с тонких губ отца. Он скривился, словно лягушку проглотил, потом лицо опять сделалось непроницаемым, равнодушным, мертвым. Не удалось ему сорвать на мне злость и направить мои чувства в меланхолическое русло. Смутное недовольство еще немного томило меня, но я преодолела все свои отрицательные эмоции. Теперь уже ничто больше не могло испортить моего лучезарного настроения!
Покрутилась перед бабушкой. Ей платье понравилось.
– Красиво раньше люди жили! – воскликнула я беззаботно.
– Не все, – усмехнулась бабушка.
– А о чем вы мечтали в молодости? – безоблачно спросила я.
– Чтобы голода не было, войны, чтобы любимый человек был рядом. Трудно мечтать о нарядах, когда мешок с картошкой к земле пригибает. Рада бы в царицы, да ботинки дырявые, – с доброй усмешкой вразумила меня бабушка.
Я сконфузилась, осознав свое бездумное наивное заблуждение, и досадливо умолкла.
Вечером, снимая платье, обнаружила на груди желто-коричневые пятна. Попробовала оттереть. Не получилось. «Раз смола не отмылась с мылом, значит, постель не запачкаю», – подумала я и спокойно легла спать.
Утром вышла на кухню умываться, как обычно, в трусах и майке. Мать встретила меня испуганным взглядом. В нем дрожал не просто страх, а какой-то особенный, выворачивающий наизнанку ужас! Она вскочила с табуретки и, не сняв с рук прилипшего теста, втолкнула меня в зал.
Торопливо протираю кулаками глаза, настраиваюсь на длинную лекцию и лихорадочно пытаюсь сообразить, чего же такого, по мнению матери, я натворила?
– Что это у тебя? – рьяно начала она допрос, вперив в меня острый проницательный жесткий взгляд.
Я внутренне съежилась и понуро ответила, не видя причин для столь сильного раздражения:
– Пятна.
– Давно они у тебя? – захлебываясь обуревавшими чувствами, тихо, сквозь сжатые зубы произнесла мать.
