В поисках защитных вариантов сначала немыслимая чушь пронеслась в моей вялой после сна голове. Потом, как дробинка в пустой коробке, тупо застучала в висках единственная мыслишка: «Какие еще непонятные изощренные (как говорит сестра Люся) пакости не преминет сейчас свалить на меня мать?» В данную минуту, разумеется, я пеклась только о себе. Мое лицо приняло такой вид, будто я хотела извиниться за все свое проживание в этом доме, будто я своим отчаянием пыталась искупить перед матерью страшную вину. (Я постоянно чувствовала себя ребенком, пролившим чернила на белую праздничную скатерть. А тут такая ярость в глазах матери!) Поэтому я с очень вежливым заученным выражением испуганно ответила:
– Пятна с вчерашнего вечера.
– Как это случилось?
Голос матери при этом вздрогнул.
– Я не знала, что останутся следы, – бестолково пробормотала я первое, что пришло в голову, сквозь нервную дрожь пытаясь собрать все слова воедино, чтобы сформулировать разумное объяснение.
– Тебе больно? – ласково-зловещим тоном неумолимо продолжала допрашивать мать.
А в глазах смесь тоски, горькое ожидание.
Вопрос застал меня врасплох.
– Нет, – недоуменно ответила я, опять не поняв, к чему она клонит.
– А еще где-нибудь есть следы? – гневно выдохнула мать, указывая на юбку.
Лицо ее побелело. Оно-то и не позволяло мне перейти определенную черту, я не могла грубить. Не было ни желания, ни решимости возражать. «Ни к селу, ни к городу ее расспросы. Чего насела? Не боюсь ее. Хуже первого детдома не бывает. Пережила его и тут выдержу… По-видимому, дело дрянь, раз она так изводится и меня тиранит», – с тихим отчаянием думала я, настраиваясь на длительный, мучительный словесный поток.
Мать резким окриком привела меня в чувство.
– Юбка чистая. Да и чего ее жалеть? Она же старая, – испуганно вскинулась я и взъерошенно насторожилась.
Наверное, я брякнула что-то неуместное. Мать окинула меня оценивающим пристальным взглядом и, прищурившись, жестко с угрозой потребовала:
– Чего столбом стоишь? Изволь разговаривать. Ваньку валяешь? Не отпирайся, не юли! Садись и рассказывай, как все происходило.
Я вялым движением взяла со стула блузку и обреченным голосом объяснила, зачем смолила нитки, а затем провела шнуровкой по ладони, оставив широкий коричневый след. Возникла первобытная тишина. Время остановилось. Мать в ступоре. Ее бледное лицо на моих глазах превратилось в пунцовое, и она, ничего не говоря, выскочила из комнаты. Я поняла, что меня хотели ругать не за то, что запачкалась смолой. А за что тогда?
В голове наступило некоторое облегчение. А душу будто сухим сучковатым бревном процарапали. «Заморочила мне голову. Какая ерунда ей померещилась? Какие катаклизмы почудились? Как обухом по голове вопросами стучала. Страху попусту набралась! Невдомек мне: это случилось из-за моего прискорбного дремучего невежества или из-за ее нервов? Господи, подскажи, вразуми меня! Вдобавок ухитрилась с утра настроение испортить мне своим бредом. Досадно», – раздраженно размышляла я, не рискуя пока выходить из зала. Боялась снова невзначай попасть под горячую руку и навлечь на себя незаслуженный гнев.
Волнение схлынуло. Мысли пульсировали равнодушно. Я вспомнила, как в детдоме тоже не понимала, зачем воспитатели снимали детям штанишки, мазали попу йодом и стегали их крапивой или лозинами только за то, что они спали по двое. «За что наказывают? Может, им холодно или их пугают ужасные сны?» – думала я тогда. А сама всегда спала, свернувшись калачиком, укрывшись с головой. Получался домик, в котором, кроме меня, никто не мог поместиться. Мне было тепло и не страшно…
Странно и непонятно ведут себя иногда взрослые. Спросить у матери причину ее беспокойства? Не стоит. Наверняка ответит грубо: «Не умничай, не доросла этого знать! Замолкни!» Взрослые мыслят по-другому. Я на многие вещи не обращаю внимания, они меня не интересуют. А мать, ругая, заставляет задумываться над ними.
Вот недавно пришла я из школы. Дверь в спальню была закрыта, а мне требовалось переодеться. Ну, я и зашла. Родители лежали на диване. Отец зло глянул на меня. Я поняла, что разбудила его. Быстренько взяла домашнюю одежду и ушла на кухню. А когда пообедала, захотела немного порисовать, изобразить сердитого отца и сонную мать. Увлеклась. Вдруг слышу крик у самого уха. Мать выхватила рисунок и разорвала. Я, конечно, обиделась. За что? Я так старалась! Выскочила во двор. Мать что-то кричала вслед про гадкое поведение, которое до добра не доводит.
Что плохого я совершила? Нельзя рисовать родителей или любых взрослых? Не понимаю, почему она всегда считает меня хуже, чем я есть на самом деле? Я не хочу быть плохой. Хоть бы толком объяснила, отчего злится. Я бы исправилась. Она подумала, что я бездельничаю, что домашние дела не успею сделать? Зачем из-за этого рисунки рвать? Мне они по-своему дороги. Удачные, с моей точки зрения, я храню в своем ящике под тетрадками.
