Мелодия закончилась, а мы не шевелились. Музыка продолжала звучать в наших головах запутавшимся в деревьях ветром, плеском реки, скрипом плохо смазанной телеги, отдаленными сигналами грузовиков, движущихся в «заготзерно». В этот момент мне показалось, что я почувствовала запах бензина.
Молчание нарушил парень.
– Как называется произведение? У тебя странная манера игры. Я не представлял, что гитара может так петь. Я, оказывается, только бренькаю.
Виола улыбнулась, отчего вокруг ее лица появилось еле заметное сияние. Потом она опять стала серьезной, и сияние пропало.
– Если музыка тронула тебя, вышлю ноты. Я написала ее давно, под влиянием моего первого приезда в деревню.
Думаю, остолбенела не я одна.
– Давайте я исполню вам песни, которые сама только в этом году услышала от студентов, живущих в нашем дворе.
И она запела тихим, бархатистым, низким голосом: «Неуверенный день…» Я была ошеломлена песней. Она поразила меня глубиной содержания.
Неуверенный день, неуютный, размытый.
Я к друзьям прихожу раздраженный, не бритый,
И они к моему лишь коснутся плечу —
Я стою и молчу, я стою и молчу…
…Будут думать домашние мудрые боги:
«Значит, трудно идти одному по дороге?»
Им, наверно, хотелось бы думать и знать,
Что, как слон в их долину, я пришел умирать…
Каждая строчка бередила душу и будто ложилась в заранее приготовленную нишу сердца. Слова ранили больно, безжалостно, заставляли сопереживать, дрожать. Потом звучала «Канада». В этой песне кто-то мощно, ярко, но очень грустно проживал свою жизнь. Была в ней и неугомонная неистовая страсть к жизни, и бесконечная, изматывающая тоска по Родине. Тихие аккорды гитары уносили меня в неведомое, особенное. Хотелось целую вечность сидеть под темным небом и все больше и больше погружаться в море незнакомой, печальной музыки.
Виола тихо запела:
Выхожу один я на дорогу.
Сквозь туман кремнистый путь блестит…
Господи, какие слова! Невозможно сказать лучше. Сердце как тревожат!
Громкий голос матери разрезал тишину:
– Живо домой!
Я, привыкшая к мгновенному выполнению приказов, на этот раз не смогла сразу отключиться. Виола мягко подтолкнула меня в плечо:
– Иди. Тебя зовут.
Я медленно поднялась и каким-то неуверенным шагом направилась в сторону дома. Крик опять пронзил ночь.
– Иду, иду, – досадливо отозвалась я, стараясь сохранить в душе ощущение божественного.
Состояние отторжения от мелочей жизни все еще держало меня в своих объятиях. Я летала, я пребывала в другой, удивительной, очень лирической жизни! И мне она нравилась.
Молча зашла в хату, молча легла. Вместе с музыкой ко мне прилетел сон, такой же таинственный, необыкновенный, возвышенный и очень нежный.
Среди ежедневных будней этот вечер был праздником души, праздником познания глубины моих и чужих чувств. Засыпая, я с теплотой вспоминала Виолу, и прежнее непонимание, недовольство ею казалось теперь примитивным, мелочным, глупым.
ЗАГАДОЧНЫЙ ЖУРНАЛ
Люди у магазина тихо переговариваются между собой. Подошел дед Никита с Нижней улицы, занял очередь и сел в сторонке на кирпичи, подложив под себя сумку. Ему лет восемьдесят. Волосы белым пухом взлетают от ветра. Линялая латанная длинная рубаха подвязана пестрым пояском от женского халата. К нему подсел сосед Митрич – моложавый, краснолицый старик с веселыми глазами:
– У тебя, браток, носок ботинка рот открыл. В футбол играл? – спросил дед Митрич дедушку Никиту, щуря узкие веселые глаза.
– А то ж нет? Пока притопал сюда, все колдобины да камни на дороге пересчитал. Хорошо хоть не ползком передвигаюсь, – усмехнулся старик.
– Да ты на трех ногах, небось, еще до станции добираешься?
– Нет. Стара челночит. У нее нет пудовых гирь в ногах.
– Предложи тебе скинуть годков тридцать, так согласился бы, а?
– Мы все желаниями богаты, – улыбнулся дед Никита пустым ртом.
Веселые морщинки побежали по его худому загорелому лицу. На миг оно стало моложе. Вислые усы взъерошились, поплыли кверху и тут же опустились, придав деду унылый, усталый вид. Он прикрыл глаза и задумался. Митричу скучно одному, и он опять пристает к деду Никите:
– Заходь ко мне ввечеру, есть у меня.
– Чего есть? – не понял старик.
– После гостей кое-что в заначке схоронил от Нюськи. Приложимся?
– А какой нынче праздник?
– Просто выпить хочется.
– Пить хорошо, так же как и не пить, – изрек дед Никита и опять задремал.
Тут Митрич приглядел на пеньке справа от керосиновой лавки Ивана Ивановича с папироской, оживился и полный новых надежд направился осуществлять задуманный план. Женщины говорили о сиротской зиме, лысых озимых, о поздней Пасхе и прочих хозяйских заботах. Подбежал со слезами к бабушке Владимировне белоголовый внучок Петька. Он бормотал что-то непонятное. Я только и услышала:
– Не подумал…
Бабушка выслушала его и мягко сказала:
– Думать не будешь, все позабудешь, даже то, что знал. Ты все видишь, да мало понимаешь. Гляди, в другой раз не попадись, иначе отец лозиной обучит. Не нарывайся. Не лезь к большим мальчикам.
Какая-то женщина тяжко вздыхает:
– Муж хоть слабый да кривой был, а все равно подпорка в жизни…
