Наконец, яма готова. Следующий этап строительных работ – шлакобетонные стены подвала-омшаника. Мы с братом готовим смесь из шлака, цемента и воды и перетаскиваем ее к «объекту». Отец принимает ведра, высыпает за опалубку и долго утрамбовывает бревном с ручкой. А мы тем временем готовим следующую порцию. В удачный день до двадцати пяти замесов выдаем. Устаем, конечно. Тяжелее всего таскать раствор. С утра по целому ведру носим и бегом, а к вечеру уже полведра еле-еле волочим. «После такого спортзала вы можете без боязни на любые соревнования по тяжелой атлетике выходить», – шутит отец.
Когда стены омшаника выстроили, пошли собирать по селу металлический хлам: толстую проволоку, куски от старых кроватей, обрезки арматуры. И все это для того, чтобы сделать сетку для потолка омшаника перед заливкой раствором.
Потом выводили стены сарая. Строить верхнюю часть оказалось тяжелее, но мы были готовы физически, потому что трудности нарастали постепенно. Ох, и поупражнялись мы, когда стены «выросли» выше нашего роста! Каждое ведро приходилось поднимать на высоту вытянутых рук. Я пыталась настаивать на механизации работы с помощью блока и веревки, но отец не захотел использовать мое предложение, объяснив, что оно имеет смысл только при большом строительстве, так как на подготовку усовершенствования уходит много времени.
Несмотря на усталость, мы все равно вечером находим в себе силы идти к друзьям. Цементный раствор с рук и ног смываем, переодеваемся, – и только подошвы сандалий мелькают на дороге. Надо отметить, что наши собственные пятки так огрубели, что мы со шлаком и цементно-известковыми растворами могли работать без обуви.
Наконец, и стены сарая готовы. Арматуру крыши отец прикрепил проволокой к двум огромным рельсам, которые с трудом взволокли наверх мужчины с нашей улицы. Рельсы оказались длиннее, чем надо, и мы с братом получили задание отпилить их концы, чтобы они не утяжеляли крышу. Металл не дерево. Там туда-сюда пилой поводил – и кусок отлетает. А тут маешься, маешься, а пропил только на сантиметр углубился. Работаешь много, а внешнего эффекта нет. И сидеть на железке неудобно. Не поерзаешь, можно свалиться. Сначала я даже злилась, а потом спросила себя: «Я ее или она меня доконает»? Долго возилась. Дело не то чтобы трудное, монотонное. Одолела-таки свой кусок. Не зря бабушка к терпению приучала!
Покончили с крышей, и началась чисто женская работа – штукатурить. Я не умела пользоваться мастерком, поэтому цементным раствором мазала шершавые стены омшаника как глиной, а потом деревяшкой выравнивала. Руки оказались нежней ступней ног, и цемент разъел мне пальцы до костей. Но я никому не сказала об «аварии», обвязала пальцы тряпочками и продолжала работать. Как-то дядя Петя увидел раны, сделал мне разгон и научил работать мастерком. Руки недели через три зажили.
К осени мы закончили стройку года, и отец торжественно поместил свои ульи в теплый, надежный омшаник. Прекрасный дом для пчел отгрохали! Теперь не надо кланяться родне. Мелочь, а приятно!
– Настраивайтесь на следующее лето сарай строить. Старый совсем разваливается, – сказала бабушка.
– План на ближайшую пятилетку нам известен, – деловито и сдержанно, как подобает труженикам, отвечали мы с братом.
МОСКОВСКАЯ ПОДРУГА
Виола каждое лето приезжает из Москвы в гости к своей бабушке. Она на два года старше меня и очень отличается от всех нас. Во-первых, Виола очень красивая: черноглазая, пухленькая, с черными распущенными по плечам волнистыми волосами. У нас никто не рискует расплести косы. Не положено. В школе ни одна волосинка не должна висеть над глазами, никаких челок и кудряшек! Я по десятку приколок использовала, чтобы по всем правилам закрепить свои непослушные волосы. Во-вторых, Виола носит короткие юбки, которые являются для нас верхом неприличия, а также яркие блузки, шарфы и береты. К волосам прикалывает красную розу. В движениях небрежная грация. Держится непринужденно, даже слишком, с моей точки зрения. Но при этом остается милой и естественной.
Для нас она – символ столичных детей. Рядом с нею я чувствую свою забитость, даже убогость. Она не демонстрирует свои знания. Я не знаю, каковы ее успехи в школе, но поведение говорит о том, что у нее все великолепно. Нас она обучает всякой ерунде: играм в карты, карточным обманам, разучивает с девчонками гадкие, пошленькие песенки, на исполнение которых у меня язык не поворачивается. А мои подружки, сбившись в кучки, кто шепотком, а кто во все горло восторженно распевают их. Мне всегда казалось, что столичные дети должны быть умнее нас, культурнее. А тут никакой пресловутой интеллигентности и деликатности! Иногда я замечаю, что когда Виола ловит на себе мои растерянные взгляды, то меняет тему беседы и начинает говорить о чем-то более серьезном. Я поделилась с любимой учительницей Александрой Андреевной своими переживаниями, а она рассмеялась:
– Расслабляется девчонка, ей в Москве надоедает быть правильной. Это как отпуск от трудной работы. Ей хочется развлечься.
– А я как расслабляюсь?
