– Тебе философия помогает? – удивилась Лена.
– Не всегда. Воспитание – длительный процесс, – рассмеялась я.
– Приведи пример, когда получалось.
– Так сразу не сообразишь. Что я помню? Как меня обижали, как я плохо поступала, стыд свой помню. А хорошее – оно нормально, естественно для человека и не остается рубцом на сердце. Поэтому, чтобы вспомнить такое, надо поднатужиться, – усмехнулась я. – Почему мы с тобой все о грустном говорим?
– У кого что болит, тот о том и говорит, – безразличным тоном ответила Лена.
Я понимала, что за холодным спокойствием она скрывает душевные муки борьбы с противоречиями в душе.
На соседнюю лавочку сел Димуля, друг Леши. Друзья принесли ему обшарпанную гитару. Он рвет струны, издавая бравурные, многосложные, хаотические звуки невообразимо широкого диапазона. На лице жутко серьезное выражение. «Оперу играю», – говорит он. Ребята падают от хохота. Нас с Леной он тоже развлекает. Опять подбежала Катя. «Лена, я красивая?» – спросила она, показывая прическу «я у мамы дурочка». «Сойдешь по третьему сорту в темноте, – засмеялась Лена и добавила тихо: – Вот и в Катюшке проснулось невинное трогательное неосознанное девичье кокетство».
Глазея по сторонам, плетется Вовка из шестого класса. Видно, околачивался где-то поблизости. Лицо не выражает ни малейшего движения мысли. Заметил нас, посмотрел выжидающе, потом, очертив очередной круг, приблизился и залебезил:
– Лен, хочешь анекдот? Смеяться будешь до упаду!
– Давай! – соглашается она.
Вовкино лицо, обезображенное оспой, сияет. Он радостно мурлыкает:
– Жили они счастливо и умерли в один день. На пожаре сгорели.
Сказал и закатился хохотом.
«И о каком опасном обаянии хулиганов толковала недавно мне мать? Не пойму. Между дураком и хулиганом я ставлю знак равенства», – подумала я, глядя на довольную физиономию «юмориста».
Лена разъярилась.
– Отстань, урод! Оголтелый дурак! Чокнулся совсем! Разве можно смеяться над тем, чего не понимаешь, чего не чувствуешь? Это же признак глупости. Опять в носу свербит! Чего выставляешься, трепло? Корчишь из себя принца заморского. Не пойму тебя, хоть тресни! Приносишь всякую дребедень, на лету схватываешь всякую гадость. Почему? Хоть бы раз что-нибудь путное рассказал. Чего ошиваешься тут? Закругляйся. Не путайся под ногами, непутевый неслух! Брысь под лавку, отребье чертово, а то схлопочешь затрещину, – так живописно, многословно и сердито Лена накинулась на Вовку.
Тот вмиг свернулся в пружину и выстрелил в другую компанию.
– Плюй на него, береги свое здоровье. Дался тебе этот дебил, – это Леша мотнул головой в сторону Вовки и подал Лене яблоко.
Она откусила и скривилась:
– Кислое, аж задницу морщит!
– Ни черта ты не понимаешь! Там же витамины! – обиделся Леша и ушел.
– Ну и фразочки из тебя выскакивают! И с какой холодной мрачностью произносишь грубости и заковыристые словечки! Здорово получается! Я бы так не смогла, – удивилась я. – Ты не перебарщиваешь с эпитетами? А мы, если в школе едим что-то кислое, говорим: «Ой! Москва – Пекин!» или «Москву вижу!»
– Порицаешь подобное поведение? Зря. Я не острю специально. Шутки у меня сами с языка слетают, а вот когда злюсь, то думаю, как бы погрубее, пожестче сказать. Когда смотришь на жизнь через решетку железной ограды, не очень-то хочется красиво выражаться, – тяжело вздохнула Лена.
– Нельзя судьбой свое поведение объяснять. Так любое зло оправдать можно, – не согласилась я.
– Знаю. Лидия Ивановна говорила, что человек от животного отличается правом на выбор. Мне иногда хочется быть похожей на нее, но не хватает силы воли учиться отлично.
– Мне проще. Когда я устаю, то стараюсь учиться для родителей, чтобы не расстраивать их.
– А какое наказание родителей для тебя самое тяжелое?
– Когда говорят: «Иди спать, а завтра побеседуем». Чего только ни передумаешь, пока заснешь! Ожидание наказания подчас больнее самого наказания. Я понимаю: ребенку полезно осмысливать свои поступки, но для меня – лучше бы сразу отругали, потому что от ночных размышлений настроение очень портится. Я же себя сильнее осуждаю, чем родители, – объяснила я.
– Я боюсь будущего. У меня часто бывает подавленное настроение. Я всегда ожидаю только плохого, поэтому на любое замечание грублю, – заговорила Лена обиженным тоном. – Я не бяка. Защищаю маленьких, беру вину подруг на себя, потому что считаю это геройством. Оно же толкает меня на безрассудные поступки, колкие слова. Меня наказывают. И все равно сквозь безрезультатность моих действий и безысходность неудач просачивается радость оттого, что я права, заступилась, не прошла мимо их беды, совершила поступок в защиту чести, достоинства, правды!
