И мы, уколов пальцы шипом акации, молча соединили свою кровь. Это была моя вторая клятва. И она тоже была главной.
– Я так счастлива! – воскликнула Лена искренне, с тихой глубокой благодарностью.
В ее глазах стояли слезы.
– Лен! Не журись, прорвемся! Мы будем счастливы! «Не вижу ликования народных масс!» – весело процитировала я чью-то понравившуюся мне фразу.
Лена улыбнулась и протянула ко мне руки. Мы впервые обнялись.
С БАБУШКОЙ В КИНО
Витек! Сегодняшний день начался обыкновенно. Сначала доставала из подвала остатки прошлогодней свеклы. Опускалась в подвал, быстро набирала коренья в корзину и пробкой вылетала наружу, чтобы отдышаться. От метана сильно колотилось сердце и перехватывало дыхание. Пока несла овощи в сарай – приходила в себя и снова ныряла в подвал. Корзин двадцать получилось. Потом натаскала из колодца четыре бочки воды, рассортировала и замочила овечью шерсть. Полощу, воду беспрерывно меняю. Шерсть в грязи, в навозных комках. Вонища на весь двор! А что поделаешь? Если летом не постираю, зимой нечего будет прясть.
– Почему у соседей шерсть чистая? – спросила я бабушку, которая на крыльце перебирала гречку.
– Перед стрижкой овец загоняют в речку или озеро, чтобы грязь размокла, потом их скребут и моют. Нашим старикам из Обуховки такое уже не под силу. Не могут они с застарелым радикулитом в воде стоять, – объяснила бабушка.
После стирки разложила шерсть на крышу и принялась готовить побелку для сараев и хаты. Тут в гости пришла городская двоюродная племянница отца с сыном, и я повела ее шестилетнего малыша на речку. Миша большой, толстый, с ослепительно белой кожей и кудрявыми пшеничными волосами до плеч. Его тут же окружили местные юркие, загорелые ребята. Они плавали, как рыбки или лягушата. А Миша, содрогаясь и ежась от прохладной воды, осторожно вошел по пояс и остановился, недоверчиво косясь на шумную возню детей. Мальчики удивленно переглянулись. Один покрутил пальцем у виска, другой произнес сочувственно и тихо: «Больной». Я испугалась, что Миша услышит о себе такое, и громко сказала:
– Пацаны, городской он, неприспособленный.
– А… – понимающе протянул самый маленький, который был на голову ниже Миши.
– Сколько тебе лет? – поинтересовалась я у малыша.
– Пять, – бойко ответил он.
– Читать умеешь?
– Так я же еще в школу не хожу.
– А Миша с трех лет читает.
На мальчишек мое сообщение не произвело ожидаемого впечатления.
– Надо учить его плавать, а то как же он утей да гусей домой пригонит, если они на тот берег переберутся? – солидно посоветовал самый старший, семилетний Гаврик.
– Конечно, надо, – согласилась я. – Его в городе в бассейн водить будут.
– Глупости! Пусть здесь, на воле, учится.
– Он стерильный. Наглотается микробов, заболеет, а потом что с ним делать? – возразила я.
Сижу на берегу, с Миши глаз не спускаю, а сама вчерашний день вспоминаю. Выборы проходили в местный Совет. На всю улицу гремела музыка из репродукторов. Радостные и нарядные люди раскланивались друг с другом. Во дворе школы – ну прямо-таки бал! Мужики в брюках, заправленных в начищенные до блеска сапоги. Даже пожилые женщины туфли старой моды из сундуков повытаскивали, яркие полушалки на плечи накинули и бойко так плясали. А самые старые – на лавочках пристроились и зорко глядели на молодых из-под белых платочков. Заливистым гармошкам вторили веселые девчата.
Проголосовав, люди не уходили домой: надо же всех знакомых увидеть, об их жизни расспросить. Мужчины, конечно, о политике степенно беседовали. Малышня промеж них задиристо носилась, заводилась от музыки и от всеобщего ощущения праздничности. Девчата с ребятами перемигивались, сговаривались на вечерние развлечения.
Наша бабушка в числе первых к урне сходила и, как всегда, быстро возвратилась домой. А ведь, по сути дела, это единственный праздник, когда она в люди выходит. Даже на Пасху дальше своей улицы не бывает. К соседкам стала иногда выходить, когда мать купила ей черную плюшевую курточку, какие носят многие женщины нашего села. Сменила, наконец-то, затертую фуфайку.
Родители совсем о бабушке не думают. Домработницу себе нашли! Должны же быть у человека хоть какие-нибудь маленькие личные радости? Все! Сегодня же вечером поведу ее в кино. «Заначки» на два билета хватит…
Миша запросился к маме, и мы вернулась домой. Я тут же пригласила бабушку в клуб. Она сначала даже не поняла, о чем я веду речь. А когда, наконец, вникла, то еще больше растерялась и замахала руками, возражая.
– Бабушка, я не на станцию, в сельский клуб вас зову. Он же рядом!
– Нет, нет, что ты, бог с тобой! Куда я, старуха, пойду?
Я возмутилась:
– Какая вы старуха! Вам же не восемьдесят!
– Никуда, кроме магазина, не хожу. Давным-давно отвыкла развлекаться, – продолжала возражать бабушка.
– В клубе много женщин постарше вас бывает, – настаивала я.
Бабушка долго сопротивлялась. Я чувствовала, что она очень хочет пойти, и не понимала, что ее удерживает.
– Бабушка, мне сделайте удовольствие. Ведь вместе пойдем, а? – уговаривала я.
