Она развернула мокрую, плотную бумагу и выложила на стол хлеб, белый батон, кусочки масла и сыра. Варвара Григорьевна быстро обрезала промокшие корки хлеба. Теперь я поняла, почему хлеб у них на столе иногда без корочек. Тут женщина повернулась ко мне лицом, и я узнала работницу нашей кухни. Два чувства боролись во мне: Лешкина семья бедная, и им надо помогать, но кухарка ворует с нашего стола? Мы всегда выходим из столовой голодные, порции у нас маленькие, постные. На душе стало гадко. Во рту появилась странная горечь. Я стояла в нерешительности: уйти или остаться?.. Тут прозвучало мое имя.
— Отвадить ее надо. А то, глядишь, вещи начнут пропадать. Да и что хорошего может наш мальчик получить от беспризорной? Еще заведет в какую-нибудь дурную компанию! Хиба ж (разве) может быть путевым детдомовский подкидыш? — говорила прабабушка.
— Ну, вы, мама, не совсем правы, — донесся голос бабушки. — Может, ее родители на войне погибли?
— А родня где? Почему не взяли к себе?
— У нас после войны племянница Лена год прожила, так, помните, сколько намаялись с ней!? А если на всю жизнь?..
Сердце мое сжалось. Я же не ела их хлеб, понимала, что бедные. Подозревать меня в воровстве?! Я — и вдруг воровка!? Да еще у своего друга! Задыхаясь от обиды, помчалась, не разбирая дороги. Слезы застилали глаза. Они уже иссякли, а я все бежала и бежала. И вдруг врезалась во что-то мягкое. Незнакомая женщина сказала с сочувствием:
— Что с тобой? Чуть с ног не сшибла! Так и под машину угодить недолго.
Я тяжело дышала. Стучало в висках.
— Успокоилась немного? — я опять как бы издалека услышала участливый голос. — Вот и хорошо. Теперь иди.
Мне стало легче, и я медленно побрела в сторону детдома. Шла и думала: «В твой дом, Леша, я больше никогда не приду! Хороши твои приветливые родственники! Придуривались. А зачем? Не хотели обидеть? Мне такая забота не нужна! Захочешь, сам приходи к нам. Я не смогу смотреть в глаза твоим бабушкам. Когда вырасту, в моей семье будет все по честному, по-доброму, без криков и унижений».
Не заметила, как поднялась на свой этаж. В коридоре тишина. Значит, все ужинают. Зашла в комнату и увидела дежурную воспитательницу с моим «дневником» в руках. Она тоже не ожидала меня увидеть и растерялась, но строго спросила:
— Что это?
— Дневник. Пишу... — ответила я, заикаясь. — Пишу для своего друга из дошкольного детдома.
— Можно почитать?
— Нет.
— Знаешь адрес друга?
— Нет.
— Я заберу твои бумажки. Нельзя хлам под кроватью собирать!
— Тогда... порвите при мне, — сказала я еле слышно.
Шевельнулась тоскливая мысль: «Еще одно несчастье на мою голову. Ну и пусть...» Ждала приговора в полном отупении. Воспитательница молча положила листочки на стол и вышла из комнаты.
Долго не могла прийти в себя... «Она — Человек! Настоящий Человек...» — бормотала я сквозь слезы, уткнувшись в подушку.
ЧТО ОТВЕТИТЬ?
После уроков ко мне подошла Анна Ивановна и странным, неуверенным голосом предложила пойти к ней в гости. Я почувствовала: волнуется. Неужели боится, что откажу? А я согласилась с радостью. Шли по крутому спуску молча и медленно. «Почему меня позвала?» — в который раз спрашивала я себя.
Почти у самой реки стоял небольшой домик, окруженный садом. Мы вошли в коридор. Всюду длинные связки лука. Дальше небольшая, чистая комната. В ней стол, книжная полка, кровать, два стула, сундук. На выскобленном полу лоскутные дорожки. А на стенах: вышитые крестиком и гладью цветы, лошади, олени. Зачем-то на кровати много подушек.
Анна Ивановна налила мне чаю. Первый раз в жизни я видела пирожное, трехслойное, с розовыми цветочками из крема. Я боялась его взять, но учительница мягко сказала: «Это тебе». Я ела и думала: «Что она хочет сказать? Почему не решается?» Анна Ивановна продолжала смотреть на меня. Потом очень тихо заговорила о том, как она одинока, еще о желании иметь такую дочку, как я. И про то, что двум одиноким людям лучше жить вместе.
— Потом я выдам тебя замуж. А когда умру, ты останешься жить здесь. У тебя будет свой дом, — добавила она.
Ее последние слова как-то не дошли до сознания. Мне казалось, я всегда буду в детдоме. Самые разные мысли пронеслись в голове. И как это Анна Ивановна может умереть? Не должна, не должна! Умирают чужие, незнакомые люди. Я настолько разволновалась, что лишь растерянно спросила:
— А я смогу быть Вашей дочкой?
Увидев мое замешательство, учительница поторопилась успокоить:
— Не спеши с ответом. Потом скажешь. Если не захочешь, будем считать, что никакого разговора не было.
