— Так вот, — сказала я, потирая разболевшееся ухо, — бегаем мы во дворе потому, что родители не разрешают уходить далеко от дома. Кричим на улице потому, что в квартире нельзя шуметь. Покажите место, где можно играть, и мы уйдем туда. Мы послушные...
Мужчина оторопело смотрел на меня. А я все больше распалялась...
Наконец он пришел в себя от моего монолога и сердито закричал:
— Я еще доберусь до тебя и твоих родителей!
— Не трогайте родителей! Я думала, что хоть вы, большой начальник, сумеете меня понять. Но для вас тоже главное наказать, не разобравшись. Вы сами не умеете воспитывать. Я не воровала борщ! Ваша дочь зазвала в гости и заставила есть, а потом позорила моих родителей перед всем двором, будто они меня не кормят. Я же верю людям! Я же должна слушаться взрослых! А она, оказывается, насмехалась надо мной! Дети честнее взрослых...
И убежала в соседний двор. В голове стучало: «Что будет, что будет?..»
Генерал не пришел жаловаться. Значит он все-таки хороший.
ЧТО ТАКОЕ «НЕПРИЛИЧНО»
Вышла во двор. Ребят нет. На лавочке сидит маленький толстый мужчина с закрытыми глазами и, подняв лицо к солнцу, блаженно улыбается. Присела рядом. Долго молчать скучно, и я спросила:
— Дядя, что вы тут делаете?
— Работаю, — вежливо ответил он.
— Бывает работа — сидеть на лавочке? Кем вы работаете? — уточнила я не менее вежливо.
— Начальником, — ответил мужчина, не открывая глаз.
— Странная работа. И вам деньги за это платят? — продолжала я расспросы.
— Платят, платят, — сердито сказал мужчина.
Чувствую, что завожусь, но остановиться уже не могу.
— Я думала, что начальник должен сидеть за большим столом, много думать, много писать или ходить и указывать, что где не так, — пробормотала я растерянно.
— Уйди, девочка, не раздражай меня, — зло, медленно выговаривая слова, произнес начальник и страдальчески поморщился.
Вечером того же дня дед вернулся с работы сердитый и сразу, как взъерошенный петух, налетел на меня:
— Зачем наговорила глупостей Андрею Михайловичу? Какое тебе дело, за что он деньги получает?
— Должна же я знать, что вокруг меня делается, — бубнила я в оправдание.
— Что непонятно, спрашивай у меня или у матери.
Я тут же воспользовалась разрешением:
— Что плохого в том, что я спросила о его работе и зарплате?
— Это неприлично, — ответил дед.
— Что значит: неприлично? Ему есть что скрывать? Он делает что-то плохое?
— Хватит, хватит! У меня голова от тебя болит. Запомни: не приставай к людям. Им своих забот хватает. Они не обязаны отвечать на твои глупые вопросы. Наблюдай, запоминай, а потом с возрастом поймешь, что хорошо, а что плохо.
— Хочу быстрее разобраться, — упиралась я.
— Знай то, чему в школе учат, а остальное — дело взрослых! Поняла? — вспылил дед.
Я чувствовала себя щенком, которого ткнули носом в будку и потребовали не высовываться.
В ПОЛИКЛИНИКЕ
Подходим с дедом к поликлинике. В нескольких шагах от крыльца стоит дядя с палкой в руке и заставляет мальчика лет шести сделать на газету по большой надобности. У мальчика не получается. Он смущается под взглядами детей и взрослых, жалобно умоляет отца отпустить его или уйти куда-либо подальше. Тот непреклонен.
— Папа, прогоните дядьку. Зачем он сына мучает? — прошу я.
Дед сердито забурчал:
— Детей заводят, а обращаться с ними не умеют. Как можно такому отцу ребенка доверять? На всю жизнь сына больным сделает, а потом еще врачей винить станет.
Дед решительно отвел мужчину в сторону, сделал короткое внушение и вернулся. Я только услышала его жесткое: «Как врач требую...»
— Папа, а какая болезнь может появиться у мальчика? — спрашиваю я.
— И недержание мочи, и неврозы всякие. Ребенок панически боится отца. Это ненормально, — грустно ответил он.
Пока сидели в очереди за справками в школу, дед рассказывал мне случаи из своей врачебной практики. Рядом с нами присели две женщины с сыновьями. Ребята ушли в угол коридора играть с машинкой, а мамы продолжили ранее начатую беседу:
— Дали в детском садике задание нарисовать человека. Саша изобразил два прямоугольника, четыре палки-конечности, и на каждой руке по пять пальцев старательно вывел. Молодая воспитательница говорит мне: «Мало с ребенком занимаетесь. Примитивный он у вас». Я опешила. Спрашиваю: «Откуда такое заключение?» «Ну, как же, — говорит, — на рисунке совсем нет деталей. Где уши, глаза? Ребенок невнимательный и к тому же без фантазии». Я не стала спорить, подозвала сына и спрашиваю: «Объясни, дорогой, почему ты так странно изобразил человека?»
— Разве я что-то забыл? Вот голова, вот тело, вот руки.
— А где уши? — уточняю.
— Так ведь голова же есть! Она все содержит, чтобы видеть, слышать, говорить, думать. Я и мозги должен рисовать? — удивился сын.
— А почему пальцы нарисовал? — допытывалась я.
— Мама, как же он без них работать будет? Без пальцев даже гайку не закрутишь, — серьезно объяснил мне Саша.
Мой дед обратился к молодой маме:
— Великолепный образчик абстрактного мужского мышления! У Вас, мамаша, талантливый ребенок! Сколько ему?
— Шесть скоро будет.
— Наверно и читать, и считать уже умеет?
— С трех лет.
