Люблю рассматривать фотографии в альбоме. Вот довоенные. Мать с группой студентов. На доске написано «отличники». А на этой — молодые красивые моряки. На обороте дата — тысяча девятьсот сорок второй год.
— Они живы? — спрашиваю у матери.
— Из этих один наш отец домой вернулся.
— И вообще никто-никто из друзей не выжил? — испугалась я.
— Почему же? Вот Аркадий Никитович. Он недавно приезжал к нам в гости из города Энгельса. А этот в штатском — Борис Михайлович. Врачом работает.
— А почему наш отец теперь не военный? Ему форма идет.
— Гражданский он человек. Война заставила погоны одеть.
— А почему в альбоме фотографии выпускников школы с сорок шестого года начинаются?
— Отец школу после войны принял.
— Какие первые выпускники старые, совсем как тети и дяди! — удивилась я.
— Во время войны учиться не было возможности, школу они заканчивали уже взрослыми.
— А эти молодые, но тоже очень серьезные.
— Это выпускники семилетки пятьдесят второго года. Им по четырнадцать лет. И войну, и разруху в детстве захватили.
— Почему десятиклассников мало в классе?
— Многие не имели возможности учиться. Семьи кормить приходилось. По закону в четырнадцать лет человек уже взрослым считается. Но самых способных мы старались удержать в школе, — объяснила мне мать.
Я вздрогнула. С фотографии на меня смотрели глаза любимой подруги Лили из городского детдома.
— Кто она? Лицо этой девочки мне давно знакомо, — непроизвольно вырвалось у меня.
— Она с Нижней улицы. Всю жизнь здесь живет. Похожие люди встречаются часто. Их двойниками называют, — пояснила мать.
На диван присела бабушка.
— Вот я в молодости с моей подругой детства, — указала она на двух красивых скромных девушек в странных высоких ботинках, зашнурованных до колен.
Тут же я увидела на фото мужчину без руки, сразу вспомнила инвалидов войны на каталках и спросила бабушку:
— Почему в деревне нет нищих? В городе их много. Среди них даже женщины попадаются.
— В деревне зимой им не прокормиться.
— Почему я никогда не видела детей-побирушек?
— Бог с тобой! Как же нужно опуститься взрослым, чтобы заставлять детей просить милостыню?!
— А кто это?
На фотографии пухленькая девушка в светлых завитках волос с большими круглыми, чуть навыкате, темными глазами.
— Зазноба моего сыночка. Очень она по нему сохла. Маленькая была, до плеча ему не доставала, — грустно ответила бабушка.
«И все?» — подумала я.
— Может, это моя мама?» — вдруг всколыхнулась во мне минутная надежда. — Что-то на мою мать эта девчушка не похожа. Да и из слов бабушки совсем не выходит, что она моя мама. И по тону тоже. Будто походя, вскользь рассказала о старой знакомой своего сына. И чего я разволновалась? Мать же говорила, что нет фотокарточки. Почему взрослые не говорят мне правду и вообще ничего не рассказывают о моих родителях? Они же наверняка все знают!
Настроение испортилось. Я положила альбом на место и ушла во двор работать, чтобы отвлечься от грустных мыслей.
ЗА ХЛЕБОМ
На станции за железнодорожными путями есть пекарня, а рядом с ней — буфет, где продают хлеб только заводским, когда они по окончании смены расходятся по домам. В этот буфет и я хожу через день уже вторую зиму.
Бабушка разбудила, как всегда, в пять. За окном черно. Лампы не зажигаю, чтобы не разбудить брата. Одеваюсь на ощупь. В комнате холодно, земляной пол ледяной. Пока натянула чулки и пристегнула резинки, замерзла так, что зубы застучали. Надела двое шаровар, валенки, а поверх кофты с начесом — ватную жилетку, сшитую из дошкольного пальтишка брата. Чай пью. Бабушка возится у печки. В трубе заунывно гудит противный ветер. Дым попадает в кухню. Я люблю запах дыма от дров. Что-то в нем далекое, призрачное и даже сказочное. Опять глупости в голове? Я внутренне улыбаюсь своим мыслям. Нельзя же быть все время правильной, навытяжку, по струнке стоять! «Торопись, детка», — шепчет бабушка.
Накидываю на голову коричневую шальку и недовольно бурчу, потому что не люблю деревенских платков. Выхожу на крыльцо.
Ночью был снег. Двор будто синей скатертью накрыт. Подслеповатые утренние звезды сонные. «Ветер в спину. Не пойдешь — побежишь», — слышу я голос бабушки. В нем сквозит улыбка и поддержка.
Приободрилась и, хотя совсем нет желания идти на ветер, решительно кидаюсь в темноту. За ночь протоптанную дорожку замело, и я, нащупывая ее, проваливаюсь по колено. Идти тяжело, но я тороплюсь. Надо успеть до прихода следующей смены, а то придется долго стоять в очереди и может не хватить хлеба.
Впереди одинокая фигура. Догнать? Зачем? Одной лучше идти и мечтать. Я на Северном полюсе. Далекие огни завода — жилище Деда Мороза.
