А вечером того же дня услышала бабушка Лиза, будто кто-то скребется на улице под окном. Вышла. На старом пне сидел рыжий пушистый кот и просился в дом. Покормила она его и оставила ночевать. Кот лег на больную бабушкину руку и заурчал. «Почему-то мне кажется, что есть в нем что-то от Кустика? Может, душа его переселилась в этого кота? А может, вообще есть связь между нами и животными?» — тихо и задумчиво говорила бабушка сыну.
Оказывается, кот раньше пытался прижиться у соседа, но что-то ему не понравилось и он выбрал бабушку Лизу. Назвали кота Пушком. Вошел он в дом, все углы проверил, обнюхал, на каждом стуле посидел, свой запах оставил и стал хозяином...
Соседка сзывает курей. Я встрепенулась. Потом еще немного побродила по пустынному огороду, «поклевала» с кустов остатки красной смородины и направилась домой. На кухне распяла на вешалке влажное пальтишко и села за уроки.
НА СВЕКЛЕ
Мне всегда казалось, что девчонки чувствительнее ребят. Но один случай поразил и убедил, что все мы одинаковые. Просто взрослая жизнь заставляет мальчишек воспитывать в себе мужчин. Саша из шестого «Б» класса отличался от многих ребят тем, что очень много читал, совсем не интересовался спортом, военными играми, много изобретал, никогда не дрался и к тому же часто болел, что было явлением редким у сельских детей.
Как-то работали мы в поле. Свекольные кучи у наших классов оказались рядом. Саша сидел около меня. Он был весел и возбужден. Ему нравилось находиться в шумной компании, владеть вниманием девчонок, бурно реагирующих на его беспрерывные шутки. Учительница уже трижды просила Сашу одеть фуфайку:
— Заболеешь, что я твоей матери скажу? — настойчиво наступала она.
Саша неожиданно резко оборвал ее:
— Отстаньте! Я уже не маленький.
И осекся.
Потом встал, оделся и отошел от бурта. Я поразилась такой перемене в его поведении и тихо пошла за ним. Он остановился у грейдера. Мимо нас двигались машины со свеклой. Саша стоял бледный. Глаза его расширились. Он отстраненно смотрел вдаль и тяжело, прерывисто дышал открытым ртом. Прошло минут пять. Напряженное волнение не сходило с его лица.
Вдруг он резким движением полоснул себя ножом по пальцам левой руки. На землю закапала кровь. Я похолодела. Саша повернулся в сторону поля и, увидев меня, с растерянной, страдальческой еле заметной улыбкой глухо выговорил:
— Не пугайся. Меня как магнитом непонятная сила тянула на дорогу. Я готов был броситься под машину. Мне надо было как-то отвлечься... Я впервые в жизни нагрубил учительнице и вообще впервые... Понимаешь?
И, сжав губы, усилием воли погасил в груди беззвучный стон. Только зубы застучали как в лихорадке.
— Понимаю, все понимаю! Но нельзя же быть таким ранимым, — скрывая слезы и пытаясь жизнерадостно улыбаться, мягко упрекнула я Сашу.
— Да, к слову сказать, я не потворствую капризам моего организма, стараюсь воспитывать себя, читаю страшные книжки... Немного получается, — поспешно выпалил Саша, пытаясь справиться с нервной дрожью.
Он зажал платком рану и пошел через дорогу в посадку. Я за ним. Он не возражал. Когда мы сели на сломанную березу, Саша вдруг заговорил тихим, покорным голосом:
— Я спросил у мамы: «В армии обязательно стрелять?»
Она ответила: «Да».
— А если я не смогу?
— Военный трибунал судить будет.
— И меня расстреляют?
— Расстреливают во время войны. В мирное время в тюрьму сажают, — неумолимо спокойно объяснила мама.
И тут я понял, что моя жизнь не имеет смысла. Я все равно погибну в тюрьме. Уже год думаю об этом.
— Ты вырастешь, и все страхи пройдут. Раньше и у меня было их очень много. Как говорят: «Все перемелется, мука будет», — попыталась я успокоить мальчика.
— Это не страхи, — понуро пробормотал он.
В этот момент он показался мне совсем затравленным судьбой. Я поежилась от жалости и беспомощности и начала неуверенно:
— Чего кручинишься? Чудной ты, в армии по мишеням стреляют, как в тире.
— Недавно слышал по радио о присяге. Я не смогу быть предателем и погибну в первом же бою, — могильным голосом произнес Саша.
— Сколько же глупостей в твоей голове!? — теперь уж разозлилась я.
— Это не глупости, — он осадил меня тихо, но твердо.
— Ты преодолеешь себя. До армии еще много времени. Вот я раньше была очень несдержанная. Как разревусь, никто успокоить не мог!
— Оттого, что не закатываешь истерики, внутри ты спокойнее не стала, — уверенно сказал Саша.
Я не нашлась, чем возразить, и потащила мальчика к ручью, чтобы промыть рану.
— Спасибо за понимание. Теперь я один вернусь к ребятам, а ты чуть позже подходи, ладно? — попросил Саша.
Я кивнула.
Сосны в посадках, предвещая дождь, шумели угрожающе сердито, угрюмо и тревожно. Под их сенью испуганно трепетали нервные осины. Дрожали акации и рябины. Листьями-флажками размахивал орешник. В первом ряду метались ивы, раздавая низкие поклоны всем и вся. Они лохматили себя, хлестали, закручивали. А огромный дуб независим и уверен: не реагирует он на злые нападки холодного ветра.
