Иду со станции довольная. Повезло сегодня. Очередь в магазине была маленькой. Могу позволить себе немного погулять. Свернула на тропинку, ведущую к речке, и подошла к группе развесистых тополей. Повесила сумку на нижнюю ветку дерева и полезла наверх в поисках удобного местечка. Нашла. Лежу, тихонько насвистываю. Вдруг слышу:
— Только соловьев-разбойников нам не хватает.
Оглянулась. На соседнем дереве сидела черноглазая темно-русая крепкого сложения девочка.
— Помешала? Извини. Тоже любишь по деревьям лазить? — миролюбиво обратилась я к ней.
Девочка ничего не ответила. После небольшой паузы она, ловко повиснув на ветке, как на турнике, сделала несколько упражнений, потом спрыгнула и, не оглядываясь, пошла в сторону станции. «Не нравится моя компания. И не надо! Мне решительно безразлично. Мне нет дела до тебя», — надула я губы. А в глубине души прятала желание больше узнать о строптивой девчонке.
Сидеть на дереве расхотелось. Отправилась домой. Но мои мысли все равно занимала незнакомка: «Независимая? Гордая? Молчаливая, неприступная. Почему не захотела разговаривать? А глаза грустные, недоверчивые». Дома отвлеклась делами и забыла о встрече.
Прошла неделя, и я опять оказалась на тополе рядом с той же девочкой. Не знаю почему, но вместо «здрасте», я показала ей язык. В ответ услышала презрительное:
— Хорош! Годится сковородку подмазывать.
— А ты пробовала? — отшутилась я.
Девочка не удостоила меня ответом, но окинула придирчиво-пристрастным взглядом.
— А я, когда жила у дедушки, сдуру строила рожицы перед горячим блестящим чайником и нечаянно коснулась его языком. Аж взвыла от боли! А когда зимой на поезде сюда ехала, полизала блестящие поручни при входе в вагон и прилипла, — зачем-то рассказала я.
— Сорок блестящие предметы притягивают, — хмыкнула девочка.
— Значит, я любопытная, — не обиделась я.
— Все любопытные, — эхом отозвалась незнакомка.
И вдруг засмеялась странным, совсем невеселым смехом.
Я тут же воспользовалась неожиданно предоставленным случаем, чтобы продолжить беседу.
— Расскажи, может, вместе посмеемся? — осторожно, со всей доступной мне благосклонностью и лаской в голосе попросила я.
— Чего? — молниеносно резко и мрачно вскрикнула девочка и тут же форменным образом застыла с удивленно-досадливым выражением лица.
— Веселое вспомнила? — чуточку обеспокоенно уточнила я, на всякий «пожарный» случай готовясь к отступлению.
— Уж такое веселое, что плакать хочется, — передернула плечами незнакомка.
И все же теплые искорки на мгновение осветили ее туманно-черные глаза, и она заговорила низким, чуть хрипловатым голосом:
— Вспомнила, как однажды зимой воспитатели вывели нас на прогулку. Каждый занимался своим любимым делом: кто снежную бабу лепил, кто в снежки играл. А мы с другом Сашкой к турнику подошли. Он притронулся кончиком языка к холодному железу, быстро оторвал и поддразнивает меня, мол, не выдержишь, сколько я смог. Я прикоснулась, а сама решительно и бесповоротно намерилась дольше продержаться, потому что упрямая. Чувствую, язык примерзает. Пора отрывать. Но не тут-то было! Он прирос к турнику. Что делать? Сашка испугался за меня. Осознал себя виноватым и мгновенно скис. Глаза его расширились. Попытался сам отодрать, чтобы освободить меня от кошмара, но только кровь выступила на языке. Боль — жуткая. Слезы градом текут. Судорожно, как рыба на песке, глотаю ртом воздух. Показываю рукой в сторону воспитательницы. Сашка догадался и позвал ее.
Воспитательница, не торопясь, подбоченясь, приблизилась, наводящим ужас глухим голосом выяснила причину, по которой ее побеспокоили, сняла варежки и потянулась ко мне. От нее веяло враждебностью и безжалостностью. Мной овладело недоброе предчувствие, холод растекся по спине. «Ну, эта точно оторвет», — подумала я и закрыла глаза в безысходном ожидании своей печальной участи...
Сколько времени прошло, не знаю. Только чувствую, что на язык льют теплую воду. Открываю один глаз, потом другой. Ожидание бесконечно. Не верю в спасение. Наконец, замечаю, что Саша запихивает онемевший язык мне в рот и тащит на горку. Пытается отвлечь от боли. А мне плохо и тоскливо. Я измученная и жалкая до омерзения. Катаюсь молча. Снег падает крупными хлопьями.
