Ее исповедь была безжалостной, горькой и пронзительной. Понадобилось довольно много времени, чтобы я пришла в себя после ошеломляющих слов. Во мне боролись разные чувства. Наконец, жалость победила, и я забормотала неуверенно:
— Мне тоже всегда перед сном очень хочется есть. И какой дурак придумал в семь часов ужинать? Это взрослые плохо спят, когда на ночь много поедят. Я всегда два раза ужинаю. Отец даже шутит: «Не в коня корм. У тебя коэффициент проку мал». Еда во мне быстро перегорает. Сытой я засыпаю быстрее и сплю как убитая.
— А еще мы часто бегали на хлебозавод за белым хрустящим хлебом. Сначала давали, а потом стали отказывать. Упрашивали. А они хоть бы хны. Ухмылочку нацепят и помалкивают. Обидно, хоть тресни! Видать, прознало начальство о наших визитах. Так мы умудрялись лазить в окошко и красть свежеиспеченные булочки. Вот как нас в пионеры готовили, — хмуро и желчно усмехнулась Лена.
— Думаешь, ты не воровала бы? — внезапно спросила она, видя мое смятение.
— Не знаю, — растерянно и уклончиво произнесла я, ошарашенная рассказом. — Если бы не пошла, побили бы?
— Да, — твердо ответила Лена.
— Я умею терпеть боль, — уверенно сказала я.
— А тут все вместе: боль, оскорбления, издевательства. Еще и голод подгоняет. Такое трудно каждый день выдержать, — с надрывом вздохнула Лена, и темные дуги под ее глазами еще больше почернели.
— А если бы всем вместе пойти к директору? — неуверенно спросила я.
— Безнадега! Здесь такой закон был: младший подчиняется старшему. Директором нам поставили офицера-отставника. Будь он трижды проклят! Он считал, что нас надо бить для профилактики. Я всегда умоляла только об одном: чтобы не пряжкой и не по голове. — Прерывистый вздох вырвался из груди Лены. Потом она приободрилась, взяла себя в руки и продолжила исповедь: — Научились подвалы бомбить. Случалось ввязываться в драки. Привыкли воровать и уже ничего не боялись. Стыд забыли.
— А воспитатели как-то помогали вам? — попыталась я ухватиться за соломинку.
— По крайней мере, лучшие из них были милы, внимательны, но равнодушны. Кому нужны ничего не значащие улыбочки? Наши проблемы были вне их поля зрения. Ханжи чертовы! И вдруг нового директора прислали. Женщину! Отменила она «шефство». Воспитателей подобрала человечных. Два года с нею, как в раю. Но не поладила она с большими начальниками. Сейчас опять мужчина командует. Все чистенько, вроде бы порядок. А душа леденеет, и кусаться хочется. Живем как в страшном кошмаре, — мрачно выдавила Лена.
— В душе твоей и Моцарт, и Сальери. Так нам учитель пения на хоре говорил. Это значит, ты любишь и ненавидишь одновременно.
— Я только ненавижу, — жестко отрезала Лена.
— Ты говоришь так, потому что перевозбуждена жуткими воспоминаниями, — сказала я и замолчала.
Я не находила слов для утешения. Я не видела в них смысла.
— Жуткими воспоминаниями?! — вдруг взорвалась Лена. — Ты не знаешь, что такое ужас! Незачем тебе знать о дикой жестокости, о насилии, о смертях, о... — Лена не закончила фразу, будто чего-то испугалась. Я не провоцировала ее. После нескольких минут гробового молчания Лена заговорила спокойно: — Ты нас понимаешь лучше всех домашних. Никогда не дразнишься.
— Дразнить человека за то, в чем он не виноват, глупо и подло.
— Сельские добрые, без гонора. Нам станционные проходу не дают. Особенно компания Адьки, сыночка милиционера. Безнаказанность сделала из него гада. Такое себе позволяет, не приведи Господи!
— Пропащий он. Соседка говорила, что к вам бы его надо на перевоспитание отдать.
— Не надо! Своих сволочей хватает, — вспылила Лена и, будто невпопад, неожиданно спросила:
— А тимуровцы у вас есть?
«Тему пытается сменить», — поняла я и ответила: — Есть.
— Вы взаправду помогаете старым и слабым?
— Конечно! И на своей улице, и даже на станции. В книжке Гайдара городские больше играли, а у нас все по-деловому. Вот прошлой зимой пятый «Б» класс поехал за станцию кататься на лыжах. Снегу выпало — до окон! Радости сколько! Проезжают они по улице, что у самого леса, а в сугробе избушка стоит, по самую крышу занесенная снегом, и дым чуть-чуть из трубы идет. Ребята окно и дверь раскопали, а в хате две старушки. Одна парализованная, другая очень старая. В доме уже воды не было. Ребята свою еду им оставили, полы вымыли, хлеба купили, дорожки расчистили к колодцу и к туалету. Кататься, конечно, не поехали. Потом в классе разговор был важный. С тех пор каждую субботу к бабушкам ходят помогать.
