— Скромность бывает разная. Одна украшает, а другая укрощает человека, — задумчиво произнес Ефим Борисович.
— Как это? — удивилась я.
— Скромный человек, — значит совестливый. Такой не сможет хамить. Но иногда скромность принижает. Она возникает из-за неуверенности в себе. Такая совестливость — не положительный фактор. Она мешает человеку достигать вершин, которых он заслуживает. Поняла?
— Поняла, — выдохнула я. — Мой дедушка Яша сейчас сказал бы, что я веду себя, как наивная навязчивая провинциалка. Попросту — деревня. Скромности не хватает. Но это не из-за самомнения. От любознательности. Это меня немного оправдывает?
— В данном случае на восемьдесят процентов, — улыбнулся гость.
— Спасибо, — обрадовалась я.
— В нашем разговоре ты пытаешься меня «вести»? — мягко предположил Ефим Борисович.
— То есть захватывать инициативу? Нет! Что Вы! С Вами я не сумею, да и не нужно мне это. Я Вас слушать хочу. Увлекаюсь в силу привычки. Я сумбурно бросаюсь из стороны в сторону, как вратарь на мяч. А вот у Вас определенная стратегия и тактика. Вы разговариваете, как в шахматы играете: деликатно ведете беседу к заранее намеченной цели, — сделала я комплимент приятному тонкому собеседнику.
— Да нет у меня цели. Просто с тобой интересно. Такая беседа одинаково необходима и полезна нам обоим. Ты же не скажешь: «Какое горькое разочарование этот пустой, никчемный разговор!» И я тоже.
Я восприняла слова Ефима Борисовича как ответный реверанс взрослого, но все же смутилась и сменила тему разговора.
— Вы в детстве в городе жили, в богатой культурной семье?
— Думаешь, если я пришел в вашу школу в качестве педагога-исследователя, то и в детстве спал, обсыпанный конфетами? Мы жили на Алтае. Отец был секретарем горсовета. Потрясающе умный был человек. Талантливый во всем. На балалайке виртуозно играл. Шел он как-то через подземный переход, остановился, взял у нищего балалайку и давай петь и себе аккомпанировать. Люди деньги стали давать нищему. Представляешь картину: нищий в рубище, а рядом мой отец в белом костюме?!
На меня никогда не кричали, не шлепали. Дети в нашей семье — божества. Так велось из поколения в поколение. Каждое удачное слово или действие ребенка вызывало восхищение родителей. Может, поэтому в два года я уже читал. А моя дочь уже в год научилась. Хвалить и обожать — особенность нашей семьи.
— А в нашей — очень боятся испортить похвалой, чтобы не зазнались. Все, что мы делаем с братом, воспринимается как должное, естественное, необходимое, за которое не надо платить особым вниманием. Ты должен, ты обязан — вот и все, — с детским вздохом пожаловалась я.
— Я видел в своих родителях порядочных, достойных людей. Отец даже врагам ничего плохого не делал. Жил по принципам добра. В этом была его мудрость. Таковы мои корни, таково мое ядро. Я рос в семье, бесконечная доброта которой формировала мой внутренний мир, мои устои. Оскорбительными словами не бросались. Отец, если сердился, то уходил и не разговаривал. И мое прозвище в семье — «мирняк».
— Добрым людям труднее живется? — спросила я нерешительно, с волнением ожидая ответа на очень важный для меня вопрос.
— Говорят, так. Но это если доброта поддельная. Добрым если не проще, то хотя бы легче. А вообще, злому труднее. Злой все время борется, гадости делает, бесится.
— А может, злой удовольствие в этом находит? У моего дедушки Яши такая старуха-секретарь была. Романы можно писать о ее пакостях. Дед говорил, что она мастерски владела своим хобби, не знала себе равных по части сплетен. И при этом имела изысканные манеры. А меня она больше злила, чем забавляла. За глаза я называла ее Агата Кристи в области разрушения семейных отношений. Она сплетнями счастлива была, — загорячилась я, вспомнив не такое уж далекое прошлое.
— Такие люди — редкость, — успокоил меня гость. — Для моих родителей работа главной была. В моей памяти отец остался в основном голосом уставшего человека.
Мама работала в детском доме воспитательницей. Дети звали ее «лиса». Умела она выйти из любой трудной ситуации. Когда отец погиб, мы с мамой остались одни. Если она дежурила, мне часто приходилось ночевать в детдоме: мама боялась оставлять меня дома одного.
— Вы тоже считаете, что детдомовские дети — жуткие вруны? — остановила я собеседника.
— Да что ты! Они фантазеры! Придумывают себе несостоявшуюся жизнь! Для них фантазии — мир спасения души. Я видел, как честны и благородны они в коллективе. Не предадут, на свалят свою вину на другого. Мужественно выдержат заслуженное наказание.
В раннем детстве я был заласканным маменькиным сыночком. Мама души во мне не чаяла. Находясь среди детдомовских, я стал лучше понимать жизнь, научился свободно общаться с детьми и взрослыми. Прошел хорошую школу. Ребята сначала меня посчитали «подсадной уткой», думали — нарочно оставляют ночевать. Вскоре убедились, что я не такой.
