Надежда Тальконы [СИ] полностью

Надежда сделала еще несколько шагов, подойдя почти вплотную к ступеням входа. Двери, опять таки без видимой посторонней помощи, плавно распахнулись перед ней. Все это начинало походить на какую-то мистику.

Надежда вернулась от самых дверей и, крепко ухватив за правое запястье, вздернула с колен мертвенно-бледного телохранителя.

— А ну, пошли! — и, упрямо вскинув подбородок, силой поволокла парня за собой.

Двери угрожающе заскрипели, дрогнули, но остались распахнутыми. Вслед за ними в храм вошли все остальные. Строгое убранство древнего святилища было лишено столичной, почти нарочитой роскоши.

— Возьми светильник!

Едва только чаша светильничка, выполненная здесь из яркого синего хрусталя, оказалась в руках Кадава, огонек немедленно потух. Парень был близок к истерике.

— Дайте ему другой светильник!

На сей раз, даже Надежда ощутила резкий леденящий порыв ветра со стороны алтаря, который отбросил Кадава почти к дверям. Он едва удержался на ногах, но тут же опустился на колени и теперь стоял в полной беспомощности, напуганный и жалкий. Из-под стиснутых век катились крупные капли.

Во всем храме, разом погрузившемся в тревожный, гнетущий полумрак, не осталось ни одного горящего светильника.

Похоже, за древней верой этой планеты все же стояли какие-то неведомые силы, которые, до сего момента, Надежда воспринимала на уровне фарса и показного вынужденного подчинения. Она и не подозревала, что можно, вот так, жестоко мстить, не принимая, парню, посягнувшему, пусть и по принуждению, даже не на саму Защитницу, а лишь на ее Посланницу, как настойчиво продолжали именовать Рэллу Тальконы все священнослужители и большинство населения планеты. На сей раз, все было всерьез.

Надежда, коротко вздохнув, смотрела, КАК синхронно шевелятся губы у священнослужителей, может быть, впервые увидевших открытое проявление Силы их Покровительницы. Как, стиснув руки под подбородком, и прикрыв глаза, истово молится мать Кадава. Ее бескровные губы быстро шевелились в неслышной мольбе. Получается, пытаясь разубедить женщину и Кадава в беспочвенности проклятия, Надежда сама подвергла их этому стрессу.

— Всерьез так всерьез! — Посланница вернулась к дверям. Не решаясь на открытый вызов, из боязни еще больше навредить до смерти напуганному телохранителю, за шиворот затрещавшей рубашки вздернула Кадава с колен, вновь стиснула пальцы на его запястье и силой поволокла вперед, почти физически ощущая внешнее сопротивление. Ее несчастный телохранитель был здесь явно неугоден. Но она все-таки дотащила его через весь храм к алтарю.

Кадав вновь сполз на колени, и Надежда отпустила его руку.

Надежда, чуть прищурившись, посмотрела на статую Защитницы на алтарном возвышении. И собственный голос зазвучал под сводами храма совсем по-чужому, но вполне уверенно.

— О, Великая Защитница! Ты же знаешь, как все было. Прости и прими моего телохранителя, как простила и приняла его я. Ибо он навек нуждается в тебе, твоей власти и покровительстве. Пожалуйста, прими!

Чуть помедлив, она, к ужасу присутствующих, уверенно поднялась на алтарное возвышение, вставая лицом к лицу со статуей Защитницы. Затем сняла с себя колье, лазуритовое с топазами и застегнула замочек на шее статуи, с удивлением отметив почти живое человеческое тепло, идущее от камня изваяния. Отступала она, медленно пятясь. Кадав так и стоял на коленях, сжимая в левой руке синюю чашу потухшего светильника.

Надежда сомкнула пальцы над потухшим светильником и зажгла его, как сделала однажды в день коронации.

— Прими его, пожалуйста! — Полушепотом повторила она. — Дай знак, что он прощен.

И в одно мгновение все светильники храма сами собой вспыхнули.

И Кадав впервые, после дня Жертвоприношения, робко улыбнулся.

Надежда подошла к Бернету и, торопясь, оперлась о его руку. Сейчас она была близка к обмороку. Воздуха катастрофически не хватало.

— Вроде бы и не особо устала… — подумала Надежда, — Или это тоже знак? Не велят вмешиваться или что другое? — но вслух шепнула только одно слово: уходим!

Кадав заметался, не зная, что же ему делать: присоединиться к общей благодарственной молитве, ведь виновником всех сегодняшних событий был никто иной, как он сам, или же следовать за своей Праки. Он выбрал второе, уже на бегу прося прощения у Защитницы, в глубине души надеясь, что она поймет и простит его и на этот раз.

Надежда обрадовалась, что смогла дойти до машины, и никто ничего не заметил. На свежем воздухе ей стало лучше. Наверное, это было не совсем вежливо, убегать, не прощаясь, но уж лучше так, чем грохнуться в обморок у всех на глазах или хотя бы дать заметить посторонним, что ей стало плохо в храме.

— Бернет, поведи машину, пожалуйста. Боюсь, что Кадав пребывает сейчас в слегка растрепанных чувствах.

В душе Кадав возмутился, но вслух перечить не посмел. И вскоре, сосредоточенно смотря в лобовое стекло, понял, что Надежда была права и слово «слегка» она употребила исключительно из деликатной тактичности. Он просто не способен сейчас нормально вести машину, да еще с такими пассажирами.