Надежда Тальконы [СИ] полностью

— Я помолюсь ночь в Храме. Видимо, Защитница посчитала, что я уже давно этого не делал. И еще. Имей в виду. Все, что Защитница дает человеку в испытание, является совершенно неоспоримым и для чего-то нужным. Жаль, Защитница не объясняет нам, глупым, для чего именно. И никогда эти испытания не бывают труднее, чем данный человек сможет выдержать.

Утром молодой священнослужитель вернулся и принес горячий завтрак: вареные овощи и кисель.

— Вот все и уладилось. Настоятель договорился. Будешь работать в больнице. Жилье предоставят, кормить тоже будут. Зря ты сразу в Храм не пришла. Защитница никогда не оставляет тех, кто помнит ее Храм и ритуальную фразу покровительства.

Вилда, кажется, сбивчиво бормотала какие — то слова благодарности.

Новая работа была нетяжелой, но монотонной: собирать в комплекты и упаковывать белье для дезинфекции.

Ее даже трижды, через десять дней, водили к врачу. Видимо, покровительство служителей Защитницы что-то да значило.

Врач на осмотре шутила, что все роддома на планете можно спокойно закрыть на профилактику месяца на полтора. Все равно никто рожать не будет. С таким сроком беременности никого на всей Тальконе нет. Пока в небе над Тальконой стоял Небесный Воин мужчины не касались своих жен.

До назначенного врачом срока родов оставалась еще неделя, когда вечером, перед выходным Вилда поняла, что с ней что-то неладно. Сначала она еще надеялась, что поясница поболит и перестанет, как и раньше. А когда поняла, что все всерьез и она, вправду, рожает, то было уже поздно и прямом и в переносном смысле: и по времени — все равно никого нет во всем здании, кроме дежурной медсестры, и сил, даже выйти из комнаты, не было. Она думала, что сойдет с ума от панического ужаса, боли и неизвестности.

Ее хватились только поздно утром, санитарка, которой она не принесла белье. Она-то и вызвала врача.

Даже с квалифицированной помощью Вилда промучилась еще больше суток и совершенно выбилась из сил. А когда, через мутящееся сознание, она поняла, что ребенок, наконец, протиснулся наружу, приподняла голову, чтоб увидеть его. И по быстрым движениям рук врача безжалостно хлопающего и переворачивающего неподвижного бледного младенца, с ужасом начала понимать, что с ее дитем не все в порядке. Напрягая слух, с приоткрытым ртом, Вилда ждала его первого крика.

И не дождалась.

Медики вскоре ушли, оставив ее одну на чисто перестеленной кровати. Вилда долго надсадно выла, пока не охрипла, а потом уже просто монотонно поскуливала, оплакивая потерю. Замолкала ненадолго, а потом начинала плакать вновь, то касалась рукой провисшего пустой складкой живота, то бережно ощупывала груди налитые ломящей болью, бугристые от ненужного теперь молока. А она так, было, гордилась, что за время беременности ее бюст претерпел значительные изменения в лучшую сторону, и надеялась, что молока будет вполне достаточно для ее сына. Врач не ошиблась в предсказании пола ребенка. Но мальчик не перенес трудных родов.

Врач приходила утешать, обещая, что оставит за ней это рабочее место и прикажет похоронить новорожденного по всем правилам, а потом показать Вилде могилку. А еще помогла потуже забинтовать грудь, чтоб подсохло ненужное теперь молоко.

Но уже вечером, когда измученная Вилда, наконец, задремала, за ней прибежала медсестра и, ничего не объясняя, потащила в лабораторию проходить какие — то многочисленные медицинские тесты и обследования. Там же, почему-то сильно нервничая, сидела и главный врач-гинеколог. Она сама следила за проведением тестов, хотя, по времени, уже давно должна быть дома, а не на работе. Она же потребовала срочно разбинтовать грудь и сцедить застоявшееся молоко. И уже потом, как бы, между прочим, сообщила:

— Была заявка. Срочно нужна кормилица. Сиди, жди. Скоро тебя заберут.

И не спросили даже, согласна или нет. Вилде не оставляли выбора.

И она, обреченно сгорбившись, сидела, ждала неизвестно чего, сложив руки, сцепленные замком на плотно сжатых коленях. И молилась про себя.

— Милостивая Защитница, за что мне такие испытания? Чем виноват перед тобой мой сыночек? Я бы любила его… Я бы растила его… Что теперь со мной будет? Не оставь, молю, своим покровительством.

И вздрогнула, когда ей сказали:

— Вставай. Пошли. Тебя ждут.

Кадав стоял у застекленной рифленым матовым стеклом двустворчатой двери, переминаясь с ноги на ногу, и зябко ежился. Здесь, на Западном материке, куда его занес срочный приказ, зима была самой настоящей со снегом и морозом, не то, что в Талькдаре. И для такой температуры его форма явно не подходила. Здесь не помешала бы теплая куртка и не менее теплый головной убор. Он почти закоченел, когда в глубине вестибюля мелькнули тени. К нему вышли две женщины: одна в годах, солидно несущая тщательно причесанную голову, другая, робко стоящая за ее плечом и кутающаяся в большой темно-серый платок, худенькая и мелкая.

— Ну? — Нетерпеливо спросил Кадав.

Старшая женщина немедленно, но с представительным торжеством в голосе отступила в сторону, представляя:

— Вот, пожалуйста!

Кадав смерил взглядом съежившуюся фигурку и недовольно скривился: