Надежда Тальконы [СИ] полностью

Кадава отвезли домой на школьном люфтере (куда против такого приказа!). Но высадили не в самом поселке Стекольном (Хотя могли бы при желании!), а в городе, недружелюбно высказавшись в спину, что ему, наглецу, и так слишком много чести оказано. И не удосужились даже спросить, есть ли у него деньги на дорогу. И ему пришлось три часа топать пешком с вещами под дождем. И он явился домой, где не был пять месяцев, уже в темноте. Но даже в полном мраке он, по резкому запаху старой канализации, узнал свой подъезд, сделал с детства высчитанные шесть шагов вперед, три вправо под лестницу, шесть ступенек вниз и сразу направо. Он облегченно выдохнул и трижды постучал в родную дверь.

Открыла ему сестренка — тринадцатилетний испуганный хрунтенок. Такой же большеглазый и длинноногий.

— Ой, ты с вещами? Тебя тоже выгнали?

— Что значит, тоже?

— Маму уволили. Два месяца назад. Сказали, что она уже слишком медленно работает.

— А что же вы молчали?! И мне ничего не сообщили.

— Мама не велела. Чтоб ты не расстраивался. Чтоб учился спокойно. А ты с вещами…

И ресницы стремительно хлоп — хлоп-хлоп…

— Да подожди ты! — Кадав сгреб сестренку, прижал к себе и почувствовал, как часто колотится сердечко. — Да подожди, не плачь! Никто меня не выгонял. Я сам.

— Сам? — ужаснулась девочка, пытаясь вывернуться так, чтоб видеть его лицо. — Да тебе же совсем немного оставалось учиться!

Кадав оторвал от себя легкое тельце. Приподнял, взяв за плечи, поставил посреди маленькой прихожей.

— Подожди ты! Дай мне хотя бы раздеться. Я мокрый весь. Все хорошо. Поверь, все очень хорошо! — и пожалел, что сегодня за обедом бездумно уничтожил сухой десерт. — Вот бы сестренка обрадовалась сладостям.

— Ты обедал сегодня?

— Да, конечно.

— Вот и хорошо. А то у нас сегодня на ужин лишь компот. У меня вчера выходной был. Я в горы ходила. Ягод принесла. И трав на заварку. На зиму сушить.

Кадав резко выпрямился с ботинком, зажатым в руке.

— Что значит «выходной»? А школа?

— Я на Стекольном работаю, на конвейере. Меня папин друг устроил. Помнишь, когда отец был жив, он еще приходил к нам? А мама убирается по заказам.

Кадав молча переоделся в застиранный до белесости тренировочный костюм и, не заходя в комнату, начал набирать номер на старом, даже без экрана, инфокоме. Хоть ему и обещали сутки свободного времени, но денег на полет в Талькдару у него не было. И рассчитывать на мать не приходилось. Нужно было срочно искать разовую работу. Неважно какую. Лишь бы заработать достаточную сумму.

Он объявил вечером матери, какую работу нашел в Талькдаре, не особо вдаваясь в подробности отбора, от которых у несчастной женщины, пожалуй, стало бы плохо с сердцем.

Весь следующий день он, до кровавых мозолей на руках, грузил песок на заводе. Лишь в сумерках приплелся домой и плюхнулся на свою кровать за занавеской в глубокой нише стены. Маленькое подобие третьей комнаты в квартире. И только забылся в тяжелом сне, как почувствовал, что сестра испуганно трясет его за плечо, пытаясь разбудить.

— Кадав, Кадав! Вставай, тебя требуют к инфокому. Это из Талькдары. Просыпайся.

Он соскочил с кровати и, еще толком не проснувшись, отозвался:

— Да? Это Кадав Граси. Я слушаю.

Незнакомый тихий голосок звучал предельно вежливо. — Кадав Граси? Я — Альгида, служанка Рэллы Надежды. Рэлла Надежда велела сообщить Вам, что на Ваше имя зарезервирован билет на любой из утренних рейсов на Талькдару. Вам нужно будет обратиться к диспетчеру вашего космопорта. Билет оплачен, так что не беспокойтесь. И постарайтесь не очень задерживаться.

— Да! Да, конечно! — почти закричал он в ответ. — Спасибо!

И только потом уже проснулся окончательно.

— Вот так! О нем позаботились!

Мать, провожая его утром, настаивала, чтоб он немедленно, как только попадет в Талькдару, сходил в Храм и зажег светильник, чтоб отблагодарить Защитницу. А он стоял и с бессильной горечью смотрел, как резко, преждевременно состарилась мать, какое изможденное и очень маленькое, чуть не с кулачок, сделалось у нее лицо.

Он оставил им почти все деньги что заработал на разгрузке, и прибыл в космопорт первым же рейсом со Стекольного.

Девушка диспетчер, как только он предъявил ей свое удостоверение, очень мило улыбнулась ему:

— Да, Праки Кадав. Ваш заказ был принят. Вы полетите ближайшим рейсом?

Он растерялся настолько, что не сразу смог произнести что-либо внятное. Впервые в жизни к нему обратились таким образом. Он, Кадав Граси со Стекольного и вдруг ПРАКИ! И, запоздало сообразив, что девушка терпеливо его ждет, поторопился с ответом.

— Да, да, конечно…

— О, Небо! — думал он, глядя в иллюминатор люфтера. — Теперь у меня есть работа. И какая! Я в лепешку расшибусь, лишь бы Рэлла Тальконы была мной довольна!

И опозорился этим же вечером.

С первого же дня их с Бернетом по одному забирал суровый Баток Найс слишком недовольный их появлением во дворце и, ворча, доучивал тому, что должны были знать и уметь телохранители, гоняя до изнеможения.