В этом поле осколки как розгипо ногам атакующих бьют.И колючие ржавые розыв этом поле со звоном цветут.И идет, не пристроившись к строю,и задумчиво тычется в пыльднем и ночью, верста за верстоюрядовой одноногий Костыль.У полковника Смерти ошибки:недостача убитых в гробах —у солдат неземные улыбкирасцветают на пыльных губах.Скоро-скоро случится такое:уцелевший средь боя от ран,вдруг запросит любви и покояудалой капитан Барабан.И, не зная куда и откуда,он пойдет, как ослепший на свет…«Неужели вы верите в чудо?!» —поперхнется поручик Кларнет.Прав ли он, тот Кларнет изумленный,возвышая свой голос живойнад годами уже не зеленой,похоронной, сожженной травой?Прав ли он, усомнившись в покое,разрушая надежду окрест?..Он, бывало, кричал не такоепод какой-нибудь венский оркестр.Мы еще его вспомним, наверно,где-то рядом с войною самой,как он пел откровенно и нервно…Если сами вернемся домой.Мы еще его вспомним-помянем,как передний рубеж и обоз…Если сами до света дотянем,не останемся здесь, среди роз.<p>«Не будем хвастаться, что праведно живем…»</p>Не будем хвастаться, что праведно живем,а разойдемся скромно по домам.А что останется потом,когда мы все помрем,пусть это будет памятником нам.И если грянет правды торжество,пусть это будет памятником нам.Всем станет ясно: кто – когои почему, и для чего…А нынче разойдемся по домам.<p>«Убили моего отца…»</p>Убили моего отцани за понюшку табака.Всего лишь капелька свинца —зато как рана глубока!Он не успел, не закричал,лишь выстрел треснул в тишине.Давно тот выстрел отзвучал,но рана та еще во мне.Как эстафету прежних днейсквозь эти дни ее несу.Наверно, и подохну с ней,как с трехлинейкой на весу.А тот, что выстрелил в него,готовый заново пальнуть,он из подвала своегодомой поехал отдохнуть.И он вошел к себе домойпить водку и ласкать детей,он – соотечественник мойи брат по племени людей.И уж который год подряд,презревши боль былых утрат,друг друга братьями зовеми с ним в обнимку мы живем.<p>«Я маленький, горло в ангине…»</p>
