Когда Ирина пыталась потом обдумать все произошедшее с ней и с князем в свете новой полученной информации – и сразу по возвращении домой, и после, когда первые переживания уже улеглись, и совсем потом, когда излагала новости вернувшемуся из Америки Сашке (то, что Сашке все это можно было бы и не рассказывать, Ирине даже в голову не пришло. У нее не было в заводе держать секреты от мужа, тем более такие существенные секреты. Ведь тот факт, что она, как женщина, не может представлять для князя существенного интереса, был для Сашки, безусловно, важен, позволяя ему спокойно относиться к ирининым с ним встречам, да и для самой Ирины важен был этот разговор, потому что, только рассказывая что-то кому-то другому, особенно близкому человеку, ты можешь сама как следует разобраться в своем отношении к излагаемому...) А иринино отношение ко всему этому... В общем, при любой попытке как-то его, отношение, уловить и расклассифицировать, оно ускользало, двоилось, расслаивалось на тона и оттенки, перебегая из сознания в подсознание и прячась где-то в закоулках их обоих. Безусловно, та прелестная легкость вины от – нет, пока не содеянного, но подступающего к этому, в которой Ирина жила все время после знакомства с князем, сменилась на безоблачную легкость невинности, потому что, как выяснилось, все их общение и в самом деле было совершенно невинным, и те объяснения, которые Ирина придумывала сама для себя, были почти истинны на самом деле – и это было почему-то обидно! Ирина чувствовала себя разочарованной, даже в каком-то смысле обкраденной, хотя, если начать задумываться, что же именно у нее украли, то ничего лучшего, чем «вор у вора дубинку», на ум не лезло. Но, тем не менее, было обидно. Пожалуй, присутствие этого выдуманного, эфемерного романа в ее жизни было более значимым, чем она сама себе признавалась. Хотя, если посмотреть непредвзято, все, что она получала, осталось на своих местах: сам князь, и возможность бесед, и встречи, и, пожалуйста, выходы в свет, и даже подарки – всего этого никто у нее не отнимал. Исчез только флер запретности, обусловленной его возможным (ни в коей мере не состоявшимся, не реализованным, но только возможным!) мужским интересом к ней, и оказалось, что за всем этим стоит пустота... Так что же получается? – задавала Ирина сама себе один и тот же вопрос – что человек, будучи сволочным созданием весь насквозь, только и ищет для себя того плода, который именно запретен? Вот и ругай после этого любопытную Еву с ее змеею...
Но, если быть честной самой с собой, может быть, надо признать – разгадка здесь. И тебе, как истинной дочери Евы, не хватает вот этого самого, а вся история нужна было лишь для того, чтобы ты, безукоризненная жена и мать, поняла наконец, где и чего искать? Или наоборот, задумалась – а так ли оно тебе нужно, это «чего»? И не являются ли на самом деле райские яблочки сладкими, только будучи хорошенько проваренными в сахарном сиропе... В конце концов, найти вместо любовника хорошего друга, вернее, почти подругу – потому что их общение с князем после всего произошедшего действительно лучше всего описывалось именно так – стоит многого, и уж во всяком случае, плакать здесь точно не о чем.
