— Мы с тобой одинаковы. Ты идешь по самой кромке пропасти. Смотри, кромка может в любой момент обрушиться, и некому будет подать тебе руку — улетишь в пропасть. Флебников не поддержит, наоборот, подтолкнет, хотя и ты так же с ним поступишь. Не сомневаюсь в этом. Кстати, что случилось, куда ты с Флебниковым пропала почти на две недели?
Взяв с дивана игрушки, Зоя подала их мальчику. Поцеловала его в темечко. И только после этого ответила Падищеву, как бы сначала подумав, стоит ли вообще отвечать:
— Корозов все карты ему смешал. Подсек, как рыбу в пруду. Накрыл его подручных, отправленных по душу Квазимодо, сдал в полицию. И потянул за ними Флебникова с потрохами.
— Понятно! — насмешливо хмыкнул Аркадий. — Стало быть, Флебникову ничего не остается, как пришить Корозова. Думаю, скоро он постарается это сделать.
Поцеловав ручки ребенку, Зоя отозвалась:
— Старания его ни к чему не приводят пока.
Посмотрев в красивые зеленые глаза Зои, Аркадий спросил в лоб:
— Где же сейчас прячется Игорек?
— Не задавай такие вопросы! — возмущенно насупилась она. — Ты же знаешь, что все равно не получишь на них ответы.
Безразлично пожав плечами, Падищев напомнил:
— Если мне понадобится, я без тебя узнаю.
Обняв мальчика, она промолчала. Аркадий по-своему любил Зою, только эта любовь была не такой, какую описывали классики. На возвышенную и чувственную любовь Падищев был просто не способен, да и, быть может, время теперь не такой любви. У каждого времени свои представления об этом, как у каждого общества свои законы. По сути, Падищев испытывал дикую безумную страсть к Зое. В течение тех лет, которые он знал Зою, она родила от него ребенка и успела разлюбить. Впрочем, сейчас Аркадий знал точно, что она никогда не любила его. Просто встретился он ей в тот момент, когда она только начинала входить во вкус денег и новых знакомств. Он обыкновенно стал для нее трамплином, чтобы прыгнуть выше и дальше. Еще живя с ним, заводя новые знакомства, она начала подыскивать замену. И находила. Он отслеживал ее карабканье вверх. Сначала от него сбежала к Лопыреву, потом к Рожаеву, затем к Кобидзе, после к Мусатову, а дальше подкатила к Флебникову. Но Падищев понимал, чем все это может закончиться. Между тем страсть его к Зое от этого не прошла, она усилилась. Он хотел ее — и он нашел, как привязать к себе. Почти сразу после рождения ребенка он узнал, что мальчик у родителей Зои, и, когда она хлопнула дверью, он забрал ребенка и привез к себе домой, поэтому Зоя была вынуждена то и дело возвращаться к нему. Падищев сознавал, что она никогда не полюбит его. Но также сознавал, что, несмотря на всю ее ненависть к нему, она была всецело в его руках. Свою страсть он утолял всякий раз, когда Зоя появлялась, чтобы проведать ребенка. Об этом не знал Флебников, никто не знал, а сиделка молчала, как рыба, выброшенная на берег, ибо боялась, что если она где-то проговорится, ей отрежут язык и закопают заживо. Она проклинала все на свете, что оказалась в таком положении, однако выбраться из него было невозможно. Прошло полчаса. Падищев привычным движением тронул Зою за плечо. Вздрогнув от его прикосновения, наперед зная, чего он потребует, она услыхала:
— Пошли!
Не пошевелившись, Зоя недовольно проговорила:
— Я не хочу.
Ухмыльнувшись, Аркадий стал с дивана, взял из ее рук ребенка, посадил на диван к игрушкам и подтолкнул ее:
— Я хочу!
Проникновенно, точно пытаясь внушить ему, что все для него кончено, Зоя произнесла:
— Не люблю я тебя! Не люблю, Аркадий!
Потянув ее с сиденья, он хмыкнул:
— Да и не люби! Но ведь ты не хочешь, чтобы я запретил тебе появляться здесь и видеть сына?
И тогда она медленно поднялась и пошла из комнаты. Падищев проследовал за нею. Выйдя в прихожую, сказал выглянувшей из кухни сиделке:
— Займись ребенком!
Та мигом прошуршала мимо него в комнату, и Падищев плотно прикрыл за нею дверь. Зоя пошла в ванную комнату, разделась, стала под душ. Падищев тоже вошел туда, тоже разделся, тоже стал под душ вместе с Зоей. Мылись молча. Потом обтерлись полотенцами, и Аркадий обхватил ее руками. Зоя начала сопротивляться, но он сломил сопротивление и стал насиловать. Она негромко попросила:
— Тише ты, сиделка все слышит.
Запыхтев, Падищев пробормотал:
— Что это ты такая стеснительная стала? С чего бы?
Замолчав, она больше не сопротивлялась. Бессмысленно было противиться силе. Но это не было покорностью, это было сохранением ее связи с ребенком. Отдаваться без желания для нее не было новым — она спала со многими, и всякий раз для достижения какой-то своей цели. Всегда это удавалось. У нее было тело, которое дорого стоило. И она пользовалась им. Страсть Падищева изматывала, с ним она чувствовала себя уличной девкой, какой начинала на панели. Это чувство возвращалось к ней всякий раз, когда его жесткие руки сдавливали ее красивое тело. Он обращался с нею как со шлюхой, грубо и бесцеремонно, а все потому, что в его сознании она оставалась красивой путаной, хотя и была уже матерью его ребенка. Она ему платила тем же, открыто в постели говоря в лицо, что не может его терпеть.
