Хватит. Она не будет больше бежать от борьбы, задыхаясь слезами, не будет больше прятаться и поднимать руки каждый раз, когда на неё нападут и не делать ничего.
Мисс Габриэль Фейн будет делать то, что может лучше всего - она встретит войну любовью.
Лия.
Дом всегда ассоциируется с крепостью, с защитой, с местом, где тебя принимают таким, каков ты есть. Истина верная далеко не для всех.
С некоторых пор это место стало тем самым аттракционом бесчинств, лицемерия и гордыни, где, упиваясь собственной правильностью, люди были готовы сделать всё, что угодно, лишь бы оставаться теми, чьё семейство напоминает отвратную рекламную карикатуру, где все счастливые до зубовного скрежета, ведь никто не захочет покупать товар, который пытается продать человек с клинической депрессией, верно?
Мать свихнулась на этом, она была просто безумна в своём желании заполучить мужа для себя, что каждые пару месяцев в их доме объявлялся новый 'мистер Фрейзер', которому не удавалось заменить единственного безвременно почившего. Бывало, развлечения ради, Лия присваивала им номера. Теперь уже и не вспомнить - нынешний шестьдесят-какой?
Домашняя постель непривычна - слишком мало ночей в ней провела Лия, большую часть своей короткой жизни проведя в школе-пансионе. Часы, светятся слабо в темноте, разрезаемой слабым светом светильника, при котором она предпочитает читать в столь поздний час - Рождество уже наступило. Мать, наверняка повела этого бесполезного любовника в шикарный ресторан, гордясь тем, что даёт дочерям невероятную возможность встречать праздник там, где только они пожелают. Однако в этом году Амелия утащила Габи за собой в малую библиотеку, чтобы побыть вместе.
Эта мысль не приносит зависти или раздражения - уж лучше коротать вечер с книгой и приятным вином, салютуя бокалом собственному отражению в зеркале, старым семейным альбомом и без необходимости слушать пустую болтовню сестёр. Жажду всех заставить почувствовать собственные мучения и желание видеть, как прочие будут корчиться от того, что она вынесла с достоинством, хорошо воспитывать такими ночами. Да и ощупывать внутреннюю рану, которой никак не покрыться спасительной корочкой, не обрасти загрубевшей тканью, навсегда красеня воспалёнными краями тоже лучше в одиночестве и не при свете дня. Разве могла она подумать, что её гордость окажется такой острой? Ну, или то, что от неё осталось.
Алый напиток скользит в опасной близости от бортиков бокала, который крутит Лия. Там, на самом дне вместо приятного цвета напитка плещется чужой смех над её уродством. Он всё так же остёр в её памяти, и Лия против забыть его - он её двигатель, вечный мотор, который напоминает каждый день о том, как сестричка решила позвать подружек в гости, а ведь тогда её щека не начала заживать. Говорят, что слова ранят острее ножа, но как в таком случае ранит радостный смех той, кто даже не представляет себе что такое настоящая боль?
"Заткнитесь", - с невероятной злостью думала Лия много лет назад, чувствуя себя так отвратительно, словно обезболивающее уже перестало действовать. - "У вас нет никакого права веселиться, пока мне больно. Заткнитесь. Как же я хочу, чтобы вы замолчали. Чтобы поняли как мне больно. Как мне плохо. И испытали всё то же самое. Чтобы мы стали равны, в конце концов. Заткнитесь, или я за себя не ручаюсь"...
Мысль эхом звучащая в голове сотни раз, как заезженная пластинка на постоянном повторе подчиняла своей воле. Через некоторое время, когда смех и веселье не стихли, а боль стала невыносимой, чтобы отвлечься, она начала думать о том, как бы провернуть это - заставить сестру перестать веселиться.
Дать прочувствовать страх, боль, агонию.
Да, глупости вроде ранить и нанести увечья не приносили удовлетворения - разве это сравнится с отчаянием и страданиями, через которые довелось пройти самой Лие? Конечно нет!
Видеть Амелию такой же сломанной как она сама - вот настоящее блаженство. Заставить её шагнуть за черту благоразумия, которая отделяет их друг от друга и навсегда остаться на одной ступени.
"Если мне не дано больше беззаботно радоваться жизни, то и ты никогда не станешь, сестричка. Мы теперь связаны", - внезапно решила Лия и ухмылка легла на её губы так, словно всю свою сознательную жизнь она никогда не была невинной.
Где-то там, внутри с гулким грохотом захлопнулось что-то без ручки или скважины, без единого шва или продуха и без возможности вернуться, навсегда оставляя её ущербной, но вместе с тем в полной безопасности. Если нельзя выбраться, то никто не проберётся во внутрь, не нападёт на беззащитную спину, не потребует подставить свою щёку. Невозможно унизить того, чьи эмоции пропитаны смертельным ядом.
