Снова ударил гром, и дождь полил еще сильнее. Янка оттолкнулся от стены и быстро побежал по огородам. Возле домика деда Михася, отца матери, он незаметно пробрался в сарай, куда по ночам дед Михась выходил присмотреть корову. Притих. Стоять пришлось долго и терпеливо. Выйдет дед или не выйдет?
По полуночи послышался скрип двери и знакомые шаги. Янка притаился. Дед Михась вышел на середину сарая, зажег щепку. Янка тихо позвал:
- Дедушка!
Увидев человека с автоматом, дед застыл на месте. Щепка упала к его ногам, продолжая гореть и дымиться.
- Это я, дедушка, Янка. Не бойся!
- Ты, Янка? Откуда, в такую пору?
Дед Михась подошел ближе, обнял внука.
- По делу я, дедушка. Немцы есть у вас?
- Нет. Они в поповском доме стоят, - робко шептал старик, не понимая, по какому делу внук явился. - Целая рота их. Мост и склады они охраняют.
- А Рудь в своем доме живет?
- Нет, при школе, там, где учитель жил.
- Один?
- Пока один. Собирается венчаться с Машкой. Помнишь ее? На маслозаводе работала, спекуляцией занималась.
Янка попросил деда проводить его до Рудя. Старик согласился. Зашел в хату, одел дождевик и появился в огороде. Через несколько минут они стояли на крыльце школьного здания. Дождь не переставал стучать по крыше и стеклам окон. Был второй час ночи. Дед Михась постучал в двери. Никто не отзывался. Старик постучал сильнее. Внутренняя дверь тихо скрипнула. Недовольный, полусонный Рудь, сопя и кашляя, вышел в сени.
- Кто там? - спросил он сердито.
- Я, Петро Кузьмич, - Михась Бандура. Не узнаешь?
- Почему ночью? Дня не хватает?
- Важное дело, Петро Кузьмич.
Рудь снял запор, буркнул:
- Заходи и обожди в сенях, я зажгу свет.
Янка прижался к деду, шепнул на ухо.
- Теперь иди. Маме обо мне ни слова!
Дед Михась вернулся домой, а Янка зашел в комнату. Рудь что-то ворчал, долго копался с лампой, наконец, повернулся к двери и остолбенел. Корень, мокрый и суровый, смотрел на него в упор, крепко держа в руках автомат. Страх овладел полицаем. Застигнутый врасплох, он окончательно растерялся, не мог выговорить слова. Ловил ртом воздух и дрожал всем телом, как пес на морозе.
- Пощади. Янка, пощади! - наконец выговорил он.
Корень уничтожающе глядел на полицая, сдерживая гнев.
- Я не убийца, Рудь! - сказал он. - Одевайся и пойдем. Быстро!
- Сейчас, Янка, сейчас! - хрипел Рудь, совсем теряя рассудок. Руки его тряслись, лицо стало белым, веки нервно дергались. Он долго искал брюки и френч, хотя они лежали рядом на скамейке.
Корень не сводил с него дула автомата. "Выпустить короткую очередь в этого ожиревшего фашистского холопа - и все, на душе будет легче", подумал Янка. Но этот трусливый иуда должен рассказать сначала, где находится склад врага и какими силами он охраняется. Кто же может лучше рассказать об этом, как не он, полицай!?
- Выходи! - приказал ему Янка, когда Рудь оделся. - И не попробуй бежать или кричать - сразу пристрелю!
По-прежнему лил дождь, по-прежнему было темно и тихо в Лужках. Огородами Корень провел полицая на зады деревни. Где-то в стороне с запада подходил поезд. Глухо стучали колеса. Перед железнодорожным мостом машинист дал длинный гудок. Хриплое эхо прокатилось над речкой и оборвалось в мокрых лесах.
- Стой! - приказал Янка полицаю.
Рудь упал на колени, заныл:
- Пощади, Янка, во имя нашей прежней дружбы. Я искуплю свою вину, сделаю все, что тебе нужно... Пощади, Янка!
- Что ты знаешь о немецком складе? - спросил его Корень.
- Все знаю, Янка, все.
Он, не задумываясь, рассказал, в каких зданиях размещаются фашистские склады и какими силами они охраняются. Нет, недаром генерал послал гвардейцев в тыл врага! Немецкие склады, где служил когда-то пленный Йохим Бейер, снабжают боеприпасами две действующие армии. Три автобатальона днем и ночью вывозят на передний край ящики снарядов и мин. Партизаны несколько раз пытались взорвать смертоносные запасы врага, но не могли подойти к ним, несли большие потери. Усиленная рота автоматчиков и три бронемашины охраняли склады.
Янка удивился такой осведомленности полицая. Слишком много нужно было сделать для гестаповцев, чтобы заслужить такое доверие.
Больно и обидно было Янке. Ему вдруг на какую-то минуту вспомнилась худенькая, печальная мать, стоявшая у печки, рассказ на хуторе о том, как Рудь выдавал партизан гитлеровцам, и горькие слезы Палаши, которой полицай приказал отвести последнюю корову на бойню. Теперь этот иуда из грозного служаки превратился в жалкого слизняка, рабски ползал на коленях, вымаливая себе право на жизнь. Перед глазами Янки всплыли картины детства. Рудь никогда не был его другом. Он вел себя вызывающе и заносчиво, а после смерти своего отца будто бы переродился: сдал колхозу мельницу, отказался от наследства. Лужковцы приняли это за благородный поступок, лучше стали к нему относиться и даже говорили: "Не в отца пошел парень!" Но в тяжелые для Родины дни Рудь растоптал доверие односельчан, продался фашистам, стал предателем и лютым палачом.
- Вставай, Рудь, пошли!
