Михаил присел на лавочку.
- Тася, - необычно тихо произнес он, - я поговорить пришел с тобой. Не могу больше скрывать от тебя своей вины.
- Потом, Миша. Поешь сначала.
- Хорошо, Тасенька.
После ужина он подробно рассказал девушке все, что его так мучило и угнетало в последние годы. Опустив голову и не задавая вопросов, Тася внимательно слушала друга. Еще до войны она сомневалась в виновности Михаила. Теперь все прояснилось. Значит, не он убил Гришку Федько, а Степан Ковальчук. Михаил сознательно принял на себя вину товарища, чтобы оградить его семью от страданий, и был осужден на десять лет тюремного заключения с высылкой на север страны. Какое самопожертвование!
Искреннее признание Михаила глубоко растрогало девушку. Слезы душили ее. Она жалела его и в то же время гордилась им. Что касается побега из лагеря заключения, то и в этом Тася не видела преступления. Не в тыл бежал Михаил, а на фронт, навстречу новым лишениям и невзгодам. Не было бы у него и третьей вины, если бы тогда, на формировочном пункте, старший лейтенант внимательно выслушал и понял его. Это он присвоил ему чужую фамилию.
Смахнув со щеки слезы, Тася пожала руку Михаила.
- Честный и сильный ты, Миша! - взволнованно сказала она. - Я таким тебя всегда представляла, за это и люблю!
Михаил смутился.
- Тасенька, как же это! - виновато проговорил он. - Я обманул тебя, обманул суд, а ты оправдываешь. Я во всем виноват.
- Нет! - горячо прервала она Михаила. - Не каждый способен на такие жертвы. Молчи, Миша, молчи!
И она, не вытирая слез, припала к его груди.
*
Осень старела. С дубов и грабов, с осинника и березняка бесшумно падали последние листья. Ветер на лету подхватывал их стайками, по-озорному подкидывал вверх, лихо кружил и, наигравшись вдоволь, оставлял в кустарниках и в жолобках тропинок. Леса опустели, примолкли. Перелетные птицы уже с месяц, как оставили лесные речушки и болота. Мелкие и крупные звери готовились к зиме: расторопно ремонтировали старые норы и логовища, заботливо запасались даровым питанием.
Выполнив очередное боевое задание, Смугляк с группой товарищей не спеша возвращался на базу. Еще перед рассветом они пришли к шоссейной дороге, поставили на мосту мины замедленного действия и теперь отходили к дальней опушке леса, чтобы передохнуть, поесть и дождаться неминуемых взрывов.
Утро было прохладным. Над головой ползли клочковатые облака. Под ногами выступала жижица. Три дня шли проливные дожди. Выбрав на бугорке посуше место, Смугляк бросил к сосне брезентовый плащ, вытер пожелтевшей травой головки сапог, сказал устало:
- Ну, все, хлопцы, перекур!
Их было шестеро. Все разместились на одном плаще, полукругом, лицом к лицу. Егор Большаков вынул из вещевого мешка хлеб и сало, разрезал на шесть равных кусков и каждому вручил свою долю. В это время над лесом послышался нарастающий гул моторов, потом частая пулеметная стрельба. Подрывники подняли головы, осмотрелись. Прямо над ними, высоко в небе, закружились четыре самолета. Все поняли, что три мессершмитта пытаются атаковать и сбить одного советского истребителя. Большаков негодовал. Задрав кверху круглый подбородок, он сжимал кулаки и отчаянно ругался:
- Вот, сволочи! Смотрите: трое на одного напали. Где они его перехватили? Собьют, думаете? А ну, крутись, браток, крутись!
Советский истребитель часто вырывался из круга, взмывал за облака и через минуту появлялся снова, атакуя врага сверху. Видимо у летчика был замысел бить противника по одному. Вот уже из мотора среднего мессершмитта выплеснулся огонек. Самолет отвалил в сторону и почти вертикально направился к земле, оставляя позади черную полосу дыма.
- Ура-а! - заторжествовал Большаков, хлопая большими ладонями, словно советский летчик мог его увидеть. - Один есть. Круши их, браток, круши! Пусть знают наших!..
Минуты через две загорелся второй мессершмитт. В небе раскрылся парашют. Фашистский летчик спускался прямо над партизанами-подрывниками. Большаков поднялся и ловко пустился в пляс от радости, не обращая внимания на окрики товарищей, которые продолжали следить за поединком.
- Вот это класс! - продолжал торжествовать Большаков, теперь уже размахивая рыжей шапкой. - Сейчас мы тебя встретим, Ганс Гансович. А ну, поднимайтесь-ка, ребята!
И тут он вдруг заикнулся, попятился к сосне. Прямо перед ним, охваченный пламенем и дымом, падал советский истребитель. Большаков опустил голову, чтобы не видеть трагической гибели храброго летчика. Лицо партизана сморщилось, словно от ушиба. Он прижал руку к сердцу и проговорил полушепотом:
- Вечная слава тебе, братишка!
