Я остался один в темноте и смраде темнице. Факел, горевший в коридоре, давно прогорел. Я вернулся в свой угол и улегся на гнилую солому. Так и лежал, не смея пошевелиться, пока сон не поборол меня.
Когда я проснулся, меня встретила все та же тьма и два красных горящих глаза наблюдавших за мной с другой стороны камеры. Но и они пропали, когда их владелец понял своим крошечным крысиным мозгом, что я еще жив, и полакомиться мной, не получиться. Я привстал и уставился в темноту. Так и пошли мои дни заключения. Иногда мне приносили еду и воду, которые казалось, с каждым разом становились все отвратительнее. Дважды меня навещал мастер Лайкиом, чтобы осмотреть мои раны и сменить повязки. Один раз я попытался с ним заговорить, но он лишь гаркнул на меня велев заткнуться, и покончив со своей обязанностью, ушел.
Время здесь текло так медленно, что мне казалось, что я уже состарился. У меня даже кости ломили, словно у старца, хотя в этом, скорее всего, винить стоило сырость темницы. Голова меня уже не беспокоила, а вот спина докучала. Каждый раз, когда мастер Лайкиом менял повязки я кричал, а он лишь только тихо ругался себе под нос. В общем, я уже практически смирился с тем, что умру в этой камере. Я все чаще погружался во сны, и просыпаться мне не хотелось. А порой я даже не мог понять, где явь, а где сон.
Мне снились улицы моего городка. Я бежал в толпе остальных детей, громко крича и смеясь. Мы пронеслись через весь рынок, сметая все на своем пути, и люди посылали проклятия нам вслед. Вот мы свернули в переулок между домов, выбежали к реке и побежали вдоль ее крутого берега. Внезапно я оказался в воде, я не помнил, как попал сюда, сорвался ли, прыгнул сам, но я тонул. Я пытался кричать, но изо рта вместо слов вырывались лишь белые прозрачные пузырьки и, поднимаясь вверх, исчезали. Внезапно чья-то рука схватила меня за волосы и вытащила из воды.
– Маленький ублюдок, – плащ мужчины доставшего меня из воды развевался на ветру. Белоснежный, с оттиском кровавой ладони. Кровавая рука, подумал я.
– Отпусти его, – раздался жесткий и в то же время ласковый женский голос.
Мужчина исчез, а я лежал на мягкой траве, и голова покоилась на хрупких девичьих коленях.
– Все будет хорошо, Ардос, – мягкий голос Лии успокаивал, она гладила мои волосы, пропуская их через свои пальцы. – Все будет хорошо. А теперь тебе надо проснуться.
– Но я не сплю, – ответил я ей. А если даже и так, то я не хотел просыпаться. Мне нравились ее прикосновения к моим волосам, ее голос, который так успокаивал, я должен быть с ней. Вот чего я хочу.
– Мама, – прошептал я, это чуждое прежде мне слово.
– Проснись, – повторила она мне. – Тебе надо проснуться.
Я резко открыл глаза. И увидел свет. Надо мной стоял человек с факелом в руках и тыкал меня в бок носком сапога.
– Эй, вставай, подох что ли? Чего глаза лупишь. Идем, тебя хочет видеть магистр.
Я медленно поднялся. Ноги мои одеревенели, и я чуть было не рухнул обратно наземь, но все же смог удержаться на них. Я двинулся вслед за мастером с факелом, еле передвигая своим неуклюжими затекшими ногами, которые казались теперь мне чем-то чужим, не имеющим никакого отношения к моему телу.
Когда мы поднялись вверх по ступеням и вышли из Руки Убийцы, мастер Ласир, как оказалось, это был именно он, повел меня прямиком в Глаза Убийцы. На улице уже смеркалось. Время ужина, устало подумал я, и в животе у меня жалобно заурчало, как бы печально соглашаясь с моими мыслями. Одно было хорошо, все ученики находились на ужине, и никто не видел меня грязного и исхудавшего. Когда мы пришли к дверям магистра, мастер Ласир оставил меня с мастером Салом, а тот велел подождать. Ждать пришлось довольно долго, и это ожидание далось мне нелегко. После времени проведенного в камере я сильно ослаб. Ноги мои дрожали, и мне казалось, что у меня жар. Хотя, наверное, так оно и было. Спина ныла не только от ран, но и от напряжения. Я отвык столько стоять.
Наконец когда я уже практически валился с ног, двери в кабинет магистра открылись и оттуда стали выходить мастера. Большинство сделали вид, что не замечают стоящего у противоположной стены грязного ученика, другие же, бросая пренебрежительные и брезгливые взгляды, отворачивались. Лишь в глазах мастера Пада, я увидел проблеск сочувствия, а может мне это только показалось. Когда последний из мастеров покинул кабинет, мастер Сал велел мне войти.
Войдя в кабинет, я вновь оказался в полусумраке освещаемым лишь несколькими свечами. Но здесь было намного светлее, чем в темнице и моим привыкшим к темноте глазам не стоило труда приспособиться к обстановке.
Магистр сидел за столом, склонив поседевшую голову над каким-то манускриптом, и казалось, не замечал моего присутствия. Я откашлялся, пытаясь привлечь его внимание. Силы мои уже были на исходе.
– Я слышал, как ты вошел. Точнее почувствовал, от тебя воняет как от задарской свиньи, – сказал мне магистр, не поднимая головы. – Сядь вот туда. Сейчас я тобой займусь, вот только закончу кое с чем.
