Мальчик смутно подозревал, что сам факт его существования бесит отца. Иначе чем объяснялась подобная ненависть? Тщедушный Артемис был как бельмо на глазу у отца – ведь его приходилось постоянно кормить. Хотя обычно ему доставались лишь куски черствого хлеба и объедки после отцовского обеда.
От него отвернулась даже родная мать, обменяла ребенка на золотые монеты…
А у толстого купца были такие противные мягкие руки…
Энтрери внезапно проснулся среди ночи. Он был весь в холодным поту, и влажные простыни прилипли к голому телу.
Услыхав рядом ровное дыхание Калийи, он несколько успокоился. Приподнявшись, Энтрери с удивлением обнаружил у себя на животе флейту Идалии. Он сел и поднес инструмент ближе к глазам, хотя в слабом лунном свете, просачивающемся сквозь единственное окошко, почти ничего нельзя было различить. Но он безошибочно узнал свою флейту и на ощупь, и по тем особым ощущениям, что она в нем вызывала.
На мгновение задумавшись, он припомнил, где же оставил инструмент перед сном – вроде на выступе деревянной рамы кровати, отсюда его легко было достать. Так что, видно, он бессознательно взял ее во сне, поэтому воспоминания и начали вновь преследовать его.
А может, это вовсе и не воспоминания? Так ли уж точны эти образы детства, проведенного в Мемноне? Может, это дьявольское наваждение волшебной флейты?
Правда, тот день, когда ему пришлось уйти с караваном, он помнил отчетливо, и образы, навеянные флейтой, полностью соответствовали действительности. Это последнее воспоминание о родном городе и предательство собственной матери уже тридцать лет не давали Артемису Энтрери покоя.
– Что с тобой? – негромко проговорила за его спиной Калийа. Тихо придвинувшись, она прильнула к его спине и обняла одной рукой, крепко прижав к себе. – Что с тобой?
Не зная, что ответить, Энтрери молча ощупывал дырочки флейты.
– Ты так напряжен, – заметила Калийа, чмокнув его в шею.
Он не шелохнулся, и она поняла, что он не в настроении.
– Злость не дает тебе покоя? – снова принялась допытываться она. – Злость, из-за которой ты стал тем, что ты есть?
– Да что ты можешь знать об этом?! – резко ответил Энтрери и бросил на подругу такой взгляд, что даже в темноте она почувствовала, что лезет не в свое дело.
– И на кого же ты злишься? Или на что? – тем не менее не отступила она.
– Это не злость, пожалуй, – задумчиво проговорил Энтрери, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней. – Это омерзение.
– К чему-то?
– Да. – Он высвободился и встал.
Калийа соскользнула с постели, приблизилась к нему и сзади обвила руками шею.
– А ко мне ты не испытываешь омерзения? – шепнула она ему в самое ухо.
«Пока нет, – подумал Энтрери, но промолчал. – Но если так случится, я проткну мечом твое сердце».
Однако он сразу же заставил себя не думать об этом, погладил руку Калийи и, искоса глянув на нее, улыбнулся.
