– Святослав! – с тем же изумлением, но и радостью зашумел народ, который всё прибывал со стороны нижних улиц и площадей, – вернулся! Вернулся!
– Явился, не запылился! – без всякой радости крикнула громче всех какая-то женщина. И её вдруг многие поддержали. И их число начало расти. Но князь Святослав как будто не слышал все эти голоса. Даже не взглянув на толпы народа, он повернул коня к своему дворцу. С ним туда отправились только тысяцкие и сотники, да и то далеко не все. Остальные двинулись на Подолие – отдыхать, пить, есть и, ясное дело, рассказывать киевлянам про свои подвиги на Дунае. И киевляне поторопились за ними, мигом сменив обиду на любопытство.
Тем временем Святослав, нежно обняв около дворца мать, которая обратилась к нему с упрёком, и сыновей, визжавших от радости, побежал в конюшню. Там стоял Ветер. Год назад князь простился с любимым своим конём на неопределённое время, решив послать за ним перед штурмом Константинополя, чтобы въехать во взятый город на нём. Весь год арабский скакун приводил конюхов в смятение своей вялостью и отказами от еды. При виде хозяина он негромко заржал и опустил голову, пряча блеск обиды в глазах. Долго Святослав шептал ему в ухо ласковые слова и гладил его дрожащей рукой по шее, прежде чем жеребец уткнулся, наконец, мордой ему в плечо и весело захрапел. Они помирились. Собственными руками насыпав Ветру пшеницы, князь поглядел, как он её ест, а затем направился во дворец.
Поднявшись в свои покои, он там увидел двух босоногих девок, которые мыли пол. Когда князь вошёл, они разогнулись, чтоб поклониться. Он им велел сбегать в погреб и принести ему браги. А после этого бросился на кровать. Вечерние сумерки за окном уже почернели. Над Киевом стоял месяц. Снизу, из большой залы, слышался хохот. Воины начали пировать. Одна из девчонок вернулась с большим ковшом, наполненным брагою до краёв. Она сообщила князю, что воины очень просят его присоединиться к ним. Он лишь покачал головой. Девчонка поставила ковш на стол и медленно удалилась, белея голыми пятками и виляя задом. Её медлительность вызвала у усталого Святослава только одно раздражение, более ничего. Оставшись один, князь на два часа задремал. Потом он вскочил, будто бы увидев во сне кошмар, и начал бродить резкими шагами из угла в угол. Пир во дворце продолжался. В него уже вовлеклись дружинники, погулявшие на Подолии. Под окном храпели их кони. К утру веселье стало стихать. Когда побелели звёзды и занялась над лесом заря, Святослав быстрыми глотками осушил ковш, ударил им по столу и позвал сенную служанку. Вбежала третья красотка – заспанная, румяная. Князь сказал ей:
– Найди Рагдая и передай ему – пусть идёт на конюшню, прикажет оседлать ветра да своего коня, и ждёт там.
– Рагдая? – переспросила девка, пожав плечами, – я видела – он пил столько, что вряд ли встанет!
– Иди и делай, что говорю.
Девка повернулась. Уже открывая дверь, она вспомнила:
– К тебе, князь, бояре всю ночь просились. Добрыня их не пускал. Теперь, когда рассвело, они его могут и не послушать! Они кричат, что должны увидеть своего князя.
– Скажи Икмору, чтоб он их вышвырнул из дворца.
Когда полчаса спустя Святослав подошёл к конюшне, Рагдай стоял у её дверей, держа под уздцы одной рукой Ветра, другой – своего коня. Глаза у Рагдая были не слишком мутными – он поспал полтора часа. Вскочив на коней, князь и его тысяцкий взяли с места галопом. Рагдай ни о чём не спрашивал. Он всё понял.
Солнышко взошло. Прохожие на Боричеве расступались перед двумя верховыми, потом кричали вдогонку князю упрёки горькие – дескать, Русь едва не погибла из-за того, что он покинул её больше чем на год. Звучало нытьё не только про печенегов, но также и про бояр с их подлым корыстолюбием, и про шайки лихих, разросшиеся в сто раз. Князь не отвечал. Ему было не до глупостей. Выехав за ворота, два всадника поскакали вниз не дорогой, а далеко в стороне от неё, чтоб больше не слышать криков. Но Ветер был узнаваем издалека, и возгласы доносились с дороги сквозь шум и пыль. Как обычно, разные люди шли в Киев толпами. Почти все, кроме иноземных купцов, сочли своим долгом высказать Святославу все свои мысли насчёт его поведения, благо князь был достаточно далеко и очень спешил.
Бревенчатый мост над Почайной так обветшал, что пришлось проехать по нему шагом. На крутой склон горы Ветер поднимался галопом. Он ликовал. Ведь его бока опять были сжаты коленями Святослава, и ласковая рука Святослава опять владела его поводьями. Ветер полностью разделял утреннюю радость и торжество всего мира, обласканного нежарким июньским солнцем, наполненного заливистым щебетанием птиц и песнями девушек. Песни те серебром звенели сквозь гул проснувшихся городов и больших дорог. Русская земля упивалась счастьем – к ней возвратилось солнышко, и арабский конь упивался счастьем – к нему вернулся его хозяин.
