Я послушала Сэма и закрыла глаза. И что же я увидела? Старое мамино одеяло для экипажей, которое было таким тяжелым, что она с трудом удерживала его на руке. Я попыталась прогнать этот образ, но мне это не удалось. Я пыталась представить себе что-то другое – Саси, Джорджи, какие-то бытовые мелочи. Но я снова и снова видела одеяло. Обычно мне отлично удавалось выдергивать из мозга то, о чем я не хотела думать.
Я задремала. Солнце вставало очень медленно, и я плотно закрыла глаза, защищаясь от света и пытаясь погрузиться в забытье. Внезапно я ощутила, как это – стать ничем. И это было отсутствие такого масштаба, что я его не воспринимала, а могла лишь ощутить ужас осознания этого.
Я открыла глаза и села, повернувшись к Сэму, который мирно спал. Моя рука зависла над его плечом. Я должна была его разбудить, должна была сказать ему, что мне страшно. Я знала, что он поможет мне понять почему. Но затем я снова уронила руку на кирпичи. Я хотела отделиться от Сэма. Я хотела испытать что-то, чего он не знал. И поэтому я еще целый час провела на крыльце, под солнцем, которое, поднимаясь, припекало все сильнее и сильнее.
Я должна была разбудить Сэма и спасти его и себя от солнечного ожога, с последствиями которого мы красовались всю последующую неделю: наши руки и лица стали ярко-красными, потом розовыми, потом облезли. Но я его не разбудила. Мое лицо было краснее слева, как будто я нанесла на левую щеку румяна. Она была повернута к солнцу, пока я наблюдала за братом. Он хотел, чтобы я последовала за ним туда, где он тогда находился. Но я этого не сделала. Я не смогла. Я смотрела на него, и мне становилось все понятнее, что существуют места, куда я не пойду за Сэмом и куда он не пойдет за мной.
Сэм снова и снова говорил: тебе нужен наш кузен. Мы любим его по-разному. Джорджи с его плотной талией и широкой грудью – то, что Сэм видел. То, чего Сэм видеть не мог, – дорожка волос, рассекающая его тугой живот.
Мы любим его по-разному, но в чем заключается это различие? Мои отец и мать любят друг друга и спят в одной постели. Я люблю маму, папа любит меня. Брак означает, что ты навсегда сделал кого-то членом своей семьи. Такой брак был мне понятен. В Библии Иаков женился на дочерях своего дяди Рахили и Лие, и это было просто ликование. Дважды ликование. Мне это было не нужно. Я хотела быть рядом с одним человеком, с одним-единственным мужчиной.
Это ведь было очень давно. В начале времен все, должно быть, приходились друг другу родственниками. Пример брака между кузеном и кузиной в современном мире – это союз Чарлза Дарвина и Эммы Веджвуд. Историю их брака отец вплел в свою лекцию с тем, чтобы позабавить нас и вызвать интерес к предмету. Мне хотелось знать, приходилась ли Эмма родственницей владельцу знаменитой фарфоровой фабрики. Но ни мама, ни папа этого не знали. Поэтому, как бы страстно ни желала я это узнать, в тот период жизни это оказалось невозможным[14].
Каким-то образом история Эммы и засела в моем юном сознании. Мистер Дарвин тщательно взвесил все преимущества и недостатки брака и навсегда связал свою жизнь с жизнью мисс Веджвуд. Брак означал, что заработанные им деньги придется делить на двоих и что у него будет меньше времени для занесения в каталог всех неизвестных видов флоры и фауны. Мисс Веджвуд была уже внесена в каталог, она была
Если бы мама узнала, что я делаю, она могла бы захотеть выдать меня замуж за Джорджи. А я не желала выходить замуж за своего кузена. Я не желала жить в Гейнсвилле. Я не желала (и я очень стыдилась этой мысли) быть бедной. Но я все равно хотела своего кузена. Я хотела его очень сильно. Я пыталась объединить это желание с желанием замужества. Я тщетно пыталась понять, как можно хотеть одного, но не хотеть другого.
Это была моя самая долгая разлука с Джорджи. Сначала мне все это виделось в другом свете, но, должно быть, та ночь в стойле что-то изменила в моем сознании, так как внезапно я совершенно отчетливо поняла, что делаю. И страшно испугалась, что кто-нибудь может об этом узнать. Я по-прежнему жаждала видеть своего кузена, жаждала ощущать его прикосновения, но теперь эту жажду умеряла осторожность. Возможно, все это объяснялось очень просто: я стала старше. Я увидела, как мама разворачивает свое драгоценное одеяло, вытягивая его из-под стола, и это внезапно включило в работу мой мозг. Все могло зайти слишком далеко, и тогда я уже не была бы девственницей. Это первое ужасное последствие. Второе – то, что, если бы об этом узнали, на мне никто не захотел бы жениться. Я могла зачать ребенка.
Мама показала мне одеяло, и в отсутствие Джорджи оно стало для меня вспышкой в ночном небе, внезапно и с ужасающей четкостью появившейся в поле моего зрения.
