Наездницы полностью

Я хотела что-то сказать, прежде чем она снова заговорит. Я хотела сказать ей, что все это странно, неправдоподобно. Так много всего произошло за этот год, самый насыщенный год моей юной жизни. Теперь я чувствовала себя старой. Я хотела сказать и ей, и отцу тоже, что все эти девочки поначалу казались мне такими странными и что потом они перестали казаться мне странными. И что странными мне теперь кажутся они, мои родители, несмотря на то, что я их люблю, несмотря на то, что я хочу их радовать. Я хотела им сказать: ты даже не можешь представить себе какой-то момент, тебе кажется, что он никогда не наступит, а потом он наступает, но ты, Теа Атвелл из Иматлы, Флорида, остаешься прежней.

– Теа, – произнесла мама. – Мы месяц жили в отеле, но на следующей неделе съедем оттуда. Мы купили дом. Здесь так много брошенных домов.

– Саси? – спросила я.

Я не могла говорить полными предложениями. Все, что мне удавалось произнести, – это отдельные слова.

– Теа, его продали. Ты все равно его уже переросла.

Ее голос звучал очень мягко. Она снова пыталась быть доброй.

– У кого он?

– У маленькой девочки, – ответил отец. – Она его любит. Дело в том, Теа… – Мама издала какой-то протестующий звук, но отец на нее шикнул, и это меня шокировало. Еще сильнее меня шокировало то, что мама послушалась и замолчала. – …Дело в том, что пока мы не можем позволить себе содержать твою лошадь.

– Он пони, – пробормотала я.

– Извини, Теа, я не расслышал.

– Ничего, – вздохнула я, – не обращай внимания.

Я смотрела на свои руки, на руки, которые держал в своих мистер Холмс. Мама отвернулась и прислонилась головой к окну.

– Эта головная боль меня просто убивает, – произнесла она.

Мне стоило больших усилий не расплакаться. Все-таки моя мать была лгуньей, лгуньей, которую я любила, но которая от этого не переставала быть лгуньей. Она уверяла меня в письме, что Джорджи поправится, что она сообщит мне, если этого не произойдет. Только полная дура могла ей поверить, но мне так хотелось ей верить! Я посмотрела в окно и увидела маленькую грязную девочку. Возможно, она была бедной, а ее родителям пришлось покинуть свой дом. Возможно, она была обычной маленькой девочкой, вывозившейся во время игры в саду. Ее платье показалось мне вполне приличным. Я вздохнула: мне никогда не узнать ее историю.

Отель, в котором жила наша семья, с его пушистым красным ковром и лифтом, показался мне роскошным. Коридорный проводил нас с мамой до моей комнаты. Как только он открыл дверь, я поняла, что буду в ней одна – здесь не было никаких признаков присутствия моего брата. В комнате пахло плесенью, но комнаты во Флориде часто так пахнут.

Коридорный был молодым и красивым мужчиной. У него были густые каштановые волосы и длинные мускулистые руки и ноги. «Ну конечно, – подумала я, – конечно, мне должен был достаться молодой и красивый коридорный, а не старый и сморщенный». Я показала ему, куда поставить вещи. Он выполнил мою просьбу и стоял, как будто чего-то ожидая.

– Нам больше ничего не надо, – сказала мама.

– Мама, – я указала взглядом на ее сумочку.

– Ах да, – спохватилась она, – простите, простите, пожалуйста.

Она явно нервничала, и я знала почему. Ей предстояло остаться со мной наедине. И то, что я только что поговорила с мужчиной, а потом сообщила ей, как поступить с этим мужчиной, не способствовало ее спокойствию. Она предпочла бы, чтобы я забилась в угол и оставалась бы там, пока он не уйдет, и даже после его ухода. Но я не собиралась этого делать.

Коридорный закрыл за собой дверь, и я обернулась к маме и посмотрела ей в глаза. Я хотела, чтобы она заговорила первой.

– Ну что ж, Теа, – произнесла она, – лагерь пошел тебе на пользу. Ты чудесно выглядишь.

– Мама, это был не лагерь. – Она напряглась, но я не собиралась ничего уточнять. – Да нет, все нормально. Я рада, что пробыла там столько времени.

Она долго молча смотрела на меня, и тишину в комнате нарушал только гул электрического вентилятора. На ней было платье, в котором я ее видела сотни раз. Она была по-прежнему красивой; коридорный больше смотрел на нее, чем на меня. Я почувствовала, что решимость меня покидает. Она была моей матерью, а я ее ребенком. Ничто не могло изменить этот факт. Я ожидала, что она станет меня упрекать, выражать свое недовольство, скажет, что ей отлично известно, что я снова вела себя очень плохо.

– Итак, – произнесла она и взяла меня за руку, – что же нам теперь с тобой делать, Теа?

Я хотела было что-то сказать, но она меня остановила.

– Пожалуйста, не надо. Мы обо всем этом поговорим позже. Я устала.

– Сэм?

– Сэм в соседнем номере. Я думаю, тебе лучше дождаться, чтобы он сам к тебе пришел. Но я уверена, что ты поступишь, как сама сочтешь нужным.

Я кивнула. В этом она была права.